Witcher

Вичстер — город, который выцвел на всех картах, но пестрил разнообразием красок в сегодняшней ночи. Звезды смотрели на его танцующие огни в шатрах фонарей с завистью. Павлин смущенно сложил бы свой хвост при виде крутящихся вихрем юбок танцующих девушек с румянцем радости на щеках. Аристократ вылил бы свое вино в канаву, однажды попробовав выдержанное пиво отсюда. И ни один светский вечер не увидел бы столько лиц, сколько видят стены главной площади этого города. В его шумном народе так просто найти компанию, но и потерять себя — легче легкого. Чимин пользуется десятками лиц как прикрытием, в котором тебя точно никто не станет искать. Полиции нечего взять с кучи пьяных и развеселых людей, ведь только многочисленные праздники спасают их от безумия повседневной жизни. Вихрь эмоций крутит толпу на площади, и Чимину приходится как-то выкручиваться вместе с ней. Он делает это без особого желания, неуклюже переставляя ноги под чьи-то громкие гусли. Его лицо выражает ненависть к толпе, от которой он совершенно отвык, и его руки грубо распихивают людей, когда эти дикие танцы ему надоедают. Он рвется ладонями к Чонгуку, которому эти дикие танцы нравятся и который перепрыгивает с места на место под веселые мотивы. Лицо Чонгука выражает обожание к веселым традициям этого города. В ярких огнях праздника, которые шустро бегут вниз по его тонкой шее, Чон забывает о том Вичстере, который ненавидит. Он видит перед собой счастливых людей, мерцание тысячи звезд в огоньках фейерверков, а потом все это в миг тухнет и музыка тихнет, потому что лицо Чимина не выражает радости. — Мы пришли сюда не за этим, забыл? — его голос заглушает громкая музыка, а потом кто-то неуклюже толкает Чимина в плечо. Этот толчок выбивает из него последнюю каплю терпимости. Пак выхватывает Чонгука из толпы с пугающей резкостью, и в ответ на раздраженный взгляд Чимина Чон может выдохнуть только тихое: — Прости… — пламя радости в душе Чонгука оседает на дне зрачков пеплом. Огоньки из толпы еще пытаются согреть его черные волосы, но под холодным взглядом Чимина Чонгука ничто не греет. На секунду Чону показалось, что в этой веселой гулянке и им с Чимином нашлось бы место. Ему представились веселые танцы, громкий смех и много новых знакомств, но это были всего лишь фантазии. Реальность четко указывала на то, что ведьмакам в Вичстере нет места — и Чимин это правило знал, а Чонгук забывал в шуме и радости пьяной толпы. Десятилетия Вичстер не менялся. Он был все тем же городом шумихи, греха и суеверия, только теперь на главной площади появились мощеные дороги, а на стыке двух таких дорог открылся паб-ночлег «Поющая кобыла». Деревянная табличка лениво покачивалась над дверью, из которой шустро выбегала толстая женщина в сальном сарафане с подносом пенящегося пива в руках. Но Чимина влекло не пиво и женщины, а добыча информации, ночлег и Чонгук. Он собирался окликнуть своего особенного мальчика в простой рубахе, но его прервали нежным: — Господин хочет заглянуть к нам? — за этим голосом потянулся приторный шлейф дешевых духов, едва перекрывающий запах пота. Чимин обернулся и увидел смуглое лицо настоящей мечты любого мужчины из Вичстера: тонкие губы, густые брови, блеск в голубых глазах и темная ночь в длинных волосах за спиной. Чимин ею заинтересовался, как заинтересовался бы любой, и хотя намерения у него были невинные, Чонгук видел в каждом его выдохе рядом с ней угрозу грязного соблазна. Его губы рядом с ней расходились в приветливой улыбке, а Чонгук кусал свои губы в стороне. Он оперся об одну из деревянных перекладин, надеясь, что Чимин заметит его грустные вздохи и горечь во взгляде, но Чимин замечал красные губы и сладость духов какой-то цыганки гораздо лучше. — Можем зайти? — Пак замечает Чонгука, только когда его губы искусаны в кровь и края рубашки измяты до ужаса. В Чонгуке говорит ревность: — Мы же сюда «не за этим пришли». Внимание толпы для Чонгука становится безразличным, когда он обделен вниманием Чимина. Любой дурак бы заметил, что блики в его глазах не радостные, а ревностные, блестящие желанием быть замеченными. Но Чимин упорно их не замечал. Может, три жалкие нити чоновых волос мешали Чимину разглядеть их, а может, это было его тактичным решением: отсутствие Чонгука в близости — отсутствие подозрений. — Ты можешь оставить нас одних, если хочешь, — уверенность этих слов больно режет Чонгуку сердце, ведь пусть они с Чимином и договорились держаться статуса «просто друзей», пока они на людях, Чонгук не думал, что Пак будет играть так правдоподобно. Все, на что хватает актерской игры Чонгука, — это неуверенное: «Я подожду там», — и быстрое исчезновение за ветхими дверками паба. Девушка шепчет Чимину на ухо что-то наподобие: «Ваш друг любит выпить?», — но правда в том, что Чонгук любит лежать на плече Чимина, как это сейчас делает она.

***

Чонгук всегда мечтал попробовать цветочного пива из Вичстера. Справочники говорят: «…на вкус оно нежнее женских губ и цвет его красный, как лепестки отцветающих роз», — но Чонгук готов с этим поспорить, потому что от роз в этом пиве только острота шипов, режущая горло. Пиво не помогает Чонгуку расслабиться, а точит его чувства, швыряя их в сердце Чонгука, как дротики в цель для дартса. Он думал, что будет пить кружку за кружкой под восторженные вопли толпы, но ему хватило одной — и он уже забыл зачем пришел сюда. Когда Чонгук шел к Вичстеру по заросшей мхом дорожке, то крепко держал Чимина за руку, слушая его серьезные слова о том, как важно демонстрировать безразличие друг к другу в городе, как важно сливаться с толпой. Он широко улыбался и соглашался в шутку, потому что тогда еще не знал, что Чимин правда умеет так хорошо демонстрировать безразличие. Чимин улыбается Ей, смотрит на Ее малиновые губы и прогибается к Ней через стойку. А Чонгук прогибается под напором ядовитых чувств и желанием согреться в руках своего милого охотника. Охотника, который выбирает другую жертву на сегодняшний вечер. Он улыбается красногубой девушке хищно, ставит ловушки каждым выразительным движением брови или руки, но та в них не попадается. Только Чонгук, как последний дурак, улыбается и не может оторвать взгляда от двигающейся линии подбородка, об которую можно порезаться. На ней хочется оставлять красные отметины, чтобы Чимин знал, что и послушные мальчики умеют кусаться. Чон представляет себе, как его зубы жмутся к смуглой коже, и его ресницы дрожат под давлением непристойных мыслей. Но это всего лишь фантазия, в реальности Чон жмется лбом к дубовой столешнеце и кусает фалангу собственного пальца, рвано выдыхая. В теле приятное тепло, и Чон наконец-то начинает ощущать нежность алкоголя, который приятно греет горло. Снаружи тоже что-то греет. Чья-то теплая и легкая рука, к которой Чонгука тянет, потому что он скучает по теплу чужих рук. И чем более уверенно Гук жмется к рукам какого-то пьяного извращенца, тем менее уверенно Чимин разговаривает с цыганкой. Ее серьги по-прежнему ярко блестят в желтом свете подбитых фонарей паба. Ее губы так же вызывающе красны, а ресницы пленительно длинны. Она по-прежнему мечта любого мужчины из Вичстера, но не мечта Чимина. Нежность, искренность и наивность потерялись в складках ее юбки... Ей не хватало доброты и настоящей любви в каждом слове. А Чимин был ценителем всего того, чего у нее не было. Ножка высокого табурета испуганно взвизгивает, и цыганка видит Чимина под другим углом: как кобра, расправившая свои капюшоны, чтобы атаковать, Чимин выпрямился и нахмурился, вены на его шее вздулись, и глаза налились тяжестью ярости. Ярость Чимин испытывал к людям. К грязным людям Вичстера: глупым дудочникам, слизнякам правосудия, шлюхам-цыганкам и извращенцам, которые поднимали руки на слабых, поганили нежное. Чимин отстрелил бы локоть уроду, который смотрел на Чонгука как на беззащитную жертву. Защита у Чонгука была, и она не спала, в отличие от правосудия и чести этого города. Чимин был стражем своего счастья — и одной его фразы было достаточно, чтобы заставить весь паб замереть: — Двинешь этим пальцем, и у тебя его будто бы никогда не было. Он щелкает предохранителем «Когтя Ведьмы», и никто в зале не смеет шутить или спорить с этим щелчком. Если в Вичстере кто-то с таким оружием, то он очень важен, и если тебе повезет уйти из-под его мушки живым, то тебя точно повесят после. Музыка от этого щелчка замолкает, огонь свечей в пыльных фонарях замирает, и никто не пьет пива. Все молчит, пока копна любимых Чимином волос не зевает нелепое «успокойся» — и все люди в зале выдыхают, потому что Чимин убирает револьвер. Проходит пара секунд — и музыка снова играет, люди в разных углах оживают и дротики дартса снова влетают в цели. Вичстер всегда таким был: если происходит что-то плохое, то об этом быстро забывают. Так забыли о Ведонхеле, так забыли о существовании «Проклятого чайного магазина» и так однажды следующие жители Вичстера забудут о прошлых. Только редкие люди с очень хорошей памятью или назойливой любопытностью запоминают тех, кого запоминать необязательно. Так, например, цыганка узнала в этом револьвере — тонкую работу, в этих уверенных движениях — отважного офицера, в этом серьезном тоне — Пак Чимина. — Почему ты такой шумный? — слова Чонгука тянутся, как мед, вьющийся тонкой струей в чье-то пиво. Он поднимает голову медленно, оставляя свои сладкие сны в трещинах дубовой столешницы. Реальность резко ударяет ему между глаз, когда он видит свое изогнутое отражение в стекле пустой пивной кружки. Его волосы, подобно шкурке хамелеона, медленно меняют свой цвет, начиная светлеть от корней. У каждого заклинания есть свой срок использования, и у этого он вышел. В шумной обстановке мало кто обращает внимание на Чонгука, особенно осознав, что за лишнее движение рядом с ним, можно остаться с дыркой в руке. Но пара внимательных глаз на Чонгука смотрят. Чимин понимает, что пора заканчивать с приобщением к обществу. Он подходит к Жанне — так Ее зовут. — Как насчёт дать мне и моему другу номер под крышей? — Чимин кладет перед ней пару блестящих монет с потемневшим изображением лица их ужасно толстого и уродливого короля со свинной щетиной на подбородке. Чимин не питает к нему совсем никакой любви, когда как Жанна прячет золотые в маленький футляр на юбке с заметным обожанием. Она быстро открывает маленькую дверку, за которой тянутся кривые ступени, пахнущие смолой. Чимин благодарно кивает ей и помогает Чонгуку не споткнуться в почти кромешной тьме лестницы. Кажется, будто тот, кто строил этот паб, рассчитывал, что пьяный человек, решивший тут заночевать, свернет себе шею, прежде чем доберется до номера, и тогда его можно будет хорошенько обобрать. — Ты выдаешь себя, Чонгук, поэтому я не хотел, чтобы ты шел, — голос Чимина звучит в почти что полной темноте узкого коридора. Он открывает дверь слабым пинком ноги. За ней маленькая комната, в которой пахнет деревом и горящим воском. Свечи в колпаках фонарей позволяют разглядеть небольшую кровать в углу комнаты, укрытую серым пледом из овечьей шерсти; простую тумбу с умывальником и куском пожелтевшего мыла под окном без зановесок; колючая шкура медведя, растянутая по полу, как охотничий сувенир для редкого ценителя насилия над животными. Чимин кладет Чона на жесткую кровать, стягивая его оббитые ботинки. Он делает это молча, пока Чонгук неловко жует нижнюю губу и смотрит виновато. — Но неужели тебе не хочется отдохнуть от?.. — и Чонгук замолкает, потому что не знает от чего хочет отдохнуть сам. Больше всего Чонгуку хочется забыть о несправедливости этого мира: о своей больной матери, об обреченной на слежку сестре, о загнанном в лес, как животном, себе. — От чего, Чонгук? Я прекрасно отдыхал с тобой и Энн в нашем доме. Вичстер только создает иллюзию отдыха, чтобы развеселить тебя перед смертью, — Чимин ставит ботинки в углу комнаты, снимает свои и возвращается к Чонгуку. Чимин бы злился, ругался бы на него за отсутствие бдительности, но все то, что происходит с ними сейчас, напоминает Чимину все то, что уже было. Глаза Чонгука слегка зеленоватые, волосы темно-карамельные, кожа одарена оттенком рыжего цвета от горячего пламени свечи, как когда Чимин узнал, что Чонгук ведьмак и как когда он понял, что любит его сильнее собственной жизни. — Будь аккуратнее. Послезавтра твоя мама уже будет здорова, и мы уедем, — он ложится рядом с Чонгуком, вслушиваясь в скрип узкой кровати. За окном идет мелкий дождь, значит, завтра будет буря. В Вичстере так всегда, начинается с легкого дождика, а заканчивается бурей, — Помнишь, за Родэнвилем есть Солнечные холмы? — Чимин ведет по горячей щеке Чонгука костяшками пальцев, и Чона пробирает дрожь. Может, потому что руки у Чимина холодные, как иний, а может потому, что ему не верится, что они так близки к настоящей свободе без пряток в лесу. — Там много добрых кузнецов и любят ромашковый чай. А холмы называются солнечными, потому что на рассвете солнце между ними застревает, — Чонгук читал об этом в единственном экземпляре справочника Ньйордоса — ведьмака-путешественника, чьи книги сжег людской народ и чье имя теперь произносилось только как имя, которого следовало бояться, — зачем ты спрашиваешь меня об этом? — Чон резко обращает свой замечтавшийся взгляд к Чимину и вглядывается в тонкий блик свечи, танцующий в его глазах, никакие танцовщицы из Вичстера не сравнятся с этим. — Думал, что хочу спрятать тебя за ними от этого чертового города, — Чимин не заметил, когда Вичстер стал ему так противен, но это чувство было в нем крепким и ощутимым, как алкоголь, который крепчал и ощущался в глотке Чонгука все сильнее. С каждым вдохом Чону дурнело, и мысли его все сильнее вились в неразборчивые петли. — Я тоже много о чем думал... — Чонгук делает паузу. Он думал о доме, когда шел в Вичтсер; он думал о матери, когда танцевал с шумной толпой; он думал о руках Чимина, когда пил, — я думал... Ты нашел способ пробраться за стены тихо? — Чонгуку было страшно говорить об этом, и он шептал, казалось, кто-то прямо на крыше подслушивает их. И это не дождь бьет по окну, а чьи-то пальцы вот-вот откроют форточку с той стороны. — Тачки с провизией стражи проверяют только для виду. Заберемся в такую, а там останется только украсть пару рабочих роб и добраться до нижнего зала в церкви, нетрудно, да? — Чимин говорит с заметным сарказмом, играющим в его полуулыбке усмешкой. — Вместе мы точно справимся, — Чон говорит это Чимину прямо в грудь, куда-то поближе к сердцу, чтобы Чимин точно услышал. Чонгук весь день ждал момента, когда сможет оказаться к Чимину так близко, и весь день он думал об одних только пошлостях, но Вичстер вымотал его, и в Чонгуке не было больше сил. Он сделался слабым и медлительным от алкоголя, больным и обеспокоеным от людей, которые его окружали. Звезды в небе прикрыли свои блестящие тела одеялами черных облаков, и дождь усилился, Чимин на это нахмурился и прислушался. Он слушал, как внизу смеются и поют люди, как в самом дальнем номере кто-то стонет и как Чонгук засыпает у него на руках. Чимин не стал отвечать на его «вместе», потому что не пустил бы Чонгука в церковь, уставленную атрибутикой для изощренного уничтожения ведьм. Если на Чона не влияло то, чем был увешан Чимин во время своей работы, то это совсем не значит, что на него не повлияет что-нибудь другое. В этих устрашающих мыслях Чимин засыпает, его пальцы остаются запутанными в чонгуковы волосы, а дождик за окном становится бурей.

***

Когда Чимин открывает глаза, то на дворе стоит глубокая ночь. Чимин спит чутко, как собака, просыпающаяся, почуяв неладное. Он слышит переговоры внизу, слышит, как нежный женский голос громко уверяет кого-то в чем-то, а потом раздается стук тяжелых сапог. Сапог, которыми можно раздавливать крыс и ломать пальцы — сапог тяжелых, военных. Их там трое или четверо — маленький ночной патруль, который собирается подняться вверх по лестнице, — и Чимину уже понятно, зачем они поднимаются. Он пихает Чонгука в плечо без нежности, на которую нет времени, и тот, проспав от силы четыре часа, открывает глаза. Они у него еще спящие и совершенно непонимающие, почему Чимин командует ему одеться и почему открывает окно, и почему дверь их номера обливается щепками, как слезами, когда кто-то дырявит ее топором. Чонгуку кажется, что все это сон, что еще немного и он проснется на узкой кровати, в которой заснул, а завтра они всех спасут. Но Чимин выглядит так реально, и его беспокойство тоже такое реальное, что Чон пугается и встает с кровати, впрыгивая в ботинки. Он вылезает в маленькое окно вслед за Чимином, и тут холодный дождь, бьющий по плечам, окончательно освобождает Чонгука ото сна. Он понимает, что ночь над его головой реальна, что под его ногами черепица скользкая от дождя, а он бежит по ней не зная куда и почти падает вниз, но Чимин хватает его за руку и тащит на себя. Все происходит резко, быстро, как гром в небе, их ноги стучат по крышам домов, и Чонгук чувствует себя персонажем из книжки про мальчика-вора, который убегал от всех по крышам, пока однажды не упал и не сломал ноги. От этого мальчика Чонгука отличает то, что он никогда не воровал и что ноги он не сломает, потому что не одинок. Кажется, что Чимин бегал по крышам всю свою жизнь и скрывал это от Чонгука, как страшную тайну. Он знает, куда наступить, чтобы не упасть, как держать равновесие на тонкой перегородке между домами. Всю свою жизнь Чимин бегал. Сначала он бегал за курами в курятнике своей матери. Потом он бегал за нечистью. Сейчас Чимин бежит от людей. Раньше он бежал, потому что должен был, а сейчас бежит, потому что ему есть для кого бежать. Они вскоре спускаются с мокрых крыш, но их одежда уже мокрая насквозь, а ночь холодна. Возможно, погоня еще продолжается, потому что громкие мужские голоса звучат где-то в двух переулках поодаль. Чимин сжимает Чонгука, потирая его плечи в попытке согреть, и мерзнет сам. Он озирается по сторонам обеспокоенно, и если бы не его привычка смотреть чуть выше уровня глаз жертв, которых он убивал, то Чимин бы не заметил малюсенькой таблички над хорошей дубовой дверью. «Мясной отдых Куртов» — место с лучшим жаркое в городе, но худшими ценами на мясо, так как Род Курт просит за него вдвое больше остальных. Однако все его продукты свежие и сочные, говорят, он не продает того, на что села муха. Может, мухи не садятся на его мясо, потому что боятся Рода Курта. Он похож на огромного медведя: его руки волосатые, челюсть квадратная и шея жилистая. Но Чимин радостно выдыхает не потому, что Род Курт — его старый друг, а потому что на днях он встречал другого Курта. Курта, который, возможно, отплатит за спасение своей жизни спасением их жизни. — Подстрой свой облик под людской. Нам нужна огромная удача, чтобы спастись, — говорит Чимин, стучащий по дубовой двери железным кольцом. Чонгук меняет свой облик, но совсем не понимает, от чего им теперь спасаться, да и: — Кто там вообще был? — Патруль. Жанна не шутила, когда сказала, что запоминает всех, — Чимин знал, что рискует, общаясь с ней. Он видел хитрость в ее узких глазах, но продолжал разговаривать с ней, не демонстрируя подозрений. Возможно, он Жанне и понравился, но сумма, которую предлагали за голову «Предателя Пак Чимина» нравилась ей больше. — Она мне сразу не понравилась, — наконец признал Чонгук, старающийся согреться у Чимина под боком и со страхом смотрящий на дверь, за которой раздалось постукивание чьих-то ног. Ноги эти были нетяжелые и идущие тихо, будто на цыпочках. Им несказанно повезло, что в такой поздний час кто-то не спал, но Чимин не спешил выдыхать, потому что знал Куртов. Курты из поколения в поколение были эгоистичным и грубым семейством, живущие по своим охотничьим законам чести. Только Генри Курт — сын Рода Курта и Сын Йи Курт — был немного добрым, немного мечтательным и не живущим по законам охотника. Он не любил рубить поросятам головы, куда больше любил ловить бабочек. Он не насаживал туши на крюки для просушки на солнце, а читал книги. Он отправлялся в Проклятый Лес, где охотился не за животным и уж точно не за ведьмой, а за Хрустальными насекомыми — почти незаметными, очень странными созданиями. Генри таил от отца то, что собирает бабочек, и что читает книги по ночам, и что его спас Чимин, Генри тоже таил, потому что обещал. Молодой Курт открыл дверь медленно, но дверь все равно скрипнула громко. Он стоял в теплой ночной рубахе и штанах с подшерстком, его волосы были неаккуратно заправлены под душки круглых очков, и глаза его округлились, точно как стекла в них, когда он увидел промокших до нити Чимина с Чонгуком у себя на пороге. Их грустные и уставшие силуэты в дверном проеме вызывали у Генри жалость и, вместе с тем, страх, ведь если приведение приходит прямо к тебе на порог, то ты сходишь с ума. По мнению отца, Генри сошел с ума давным-давно, но теперь и сам Генри думал так. Он боялся открыть рот перед живыми приведениями и до последнего надеялся, что сейчас они уйдут сами, но Чимин сказал четкое, настойчивое: "Нам нужен кров", — и молодой Курт без раздумий впустил их в дом. Только после того, как их мокрые ботинки оставили следы на сухом брусчатом полу, Генри задумался о том, впустил ли он их по собственной воле или потому что какие-то темные силы овладели им? В доме Куртов пахло хвоей из-за пылающих в камине толстых еловых бревен, у чьего пламени Чонгук пытался согреться, разглядывая язычки пламени, облизывающие железные перегородки камина. Чимин тоже смотрел на них, стоя неподвижно, скрестив руки на груди. Он был только в сухих штанах, которые получил от Генри. Чонгуку достались рубашка и одеяло. — Почему вы здесь? — наконец-то решает спросить Генри. Голос у него не по-мужскому робкий. Он стоит немного в стороне, придерживаясь большого стола, в который воткнуты разделочные ножи. Он никогда не решится поднять их на человека, но это же привидения. — Не твоего ума дело, — резко отвечает Чимин, не отрывающий взгляда от бревен в камине. Вместе с ними все его надежды на тихое перебывание в Вичстере горят. — Прости, выдался трудный день, — добавляет Чонгук, поворачивая голову в сторону Генри. Волосы его, облитые водой, словно серебром, звенят, когда он трясет головой. Генри сразу подмечает, что есть в этом человеке какое-то вызывающее доверие очарование, — спасибо, что помог нам. Если бы не ты, мы бы умерли из-за патруля или из-за простуды, — зубы Чона все еще немного постукивали, руки чесались от холода, но доброта Генри его грела и, в целом, когда ты понимаешь, что твое тело не будет шататься на висельнице или полыхать в огне — становится теплее. — Услуга за услугу, — отвечает Генри, навсегда запомнивший, как удобен может быть сарай и старый матрас, если они спасают тебе жизнь, — но что за патрули? — Генри никогда не слышал о патруле, который охотился бы за привидениями. Хотя народ Вичстера странный. Когда-то у них был патруль по охоте на черных котов. Правда, это дело быстро замялось, так как крысы были котов вреднее. — Ночные патрули по охране и охоте. Распрощаешься с языком, если выдашь нас, — Пак Чимин сейчас отличается от того Пак Чимина, которого молодой мясник встречал в Проклятом Лесу. Он хмур, как небо перед штормом. Его грозный взгляд и тон заставляют ноги слабеть, но Генри страшно не только оттого, что ему могут отрезать язык, но и оттого, что он не знает, кого приютил. Если их видят другие, то они уже совсем не привидения. Оборотни? Упыри? — Наверное, ты ничего не понимаешь, — Чонгук легко замечает растерянность и испуг в больших глазах Генри. Он встает на ноги, и капли воды катятся с его тела на шкуру медведя на полу, — меня зовут Гук, — он решает скрыть полное имя, — а это Чимин. У нас с полицией свои проблемы, — Чонгук протягивает Курту руку для рукопожатия. Руки у Чонгука чистые, с аккуратно подстриженными ногтями и кожей без рубцов. Это не рука убийцы, не рука вора, но пожимая ее, Генри спрашивает: — Вы сделали что-то ужасное? — Мы просто думаем иначе, у нас другие цели. А уничтожить всегда проще, чем попробовать что-то предпринять, — Чонгук давно понял, что в людском народе есть какая-то особенная, ужасная воспитанность. Генри от таких слов Чонгука стало страшно. Он был мясником, который думал совсем не по-мясничьи, значило ли это, что его уничтожат? Закон в Вичстере давно следовало бы принять незаконным. Но народ тут сопротивляться не умел, а правительство грелось от денег бедных, трупов невинных. Чимину все это было отвратительно, а Чонгук отрицал реальность, веря, что где-то на краю радуги люди всегда честно улыбаются. Если бы не болезнь матери, Чонгук давно увез бы всех к Солнечным Холмам. Мысль о матери омрачила его лицо, ведь время шло, а она все еще лежала там в кровати с жаром от ужасного проклятия. Чимину тоже не становилось радостно, ведь то, что они под крышей, не значит, что они защищены. Одна из угроз, которых Чимин боялся, спускается по лестнице к камину. Половицы ухают под его большими, тяжелыми стопами, и огонь, горящий в камине, освещает каждый волосок на его мускулистых ногах. Чимин держит руку у револьвера, он готов выстрелить, если Род Курт готов напасть. У красного огня появляется мужчина, больше похожий на медведя. Он стоит в плотном халате. От него пахнет потом. Угольки его глаз под толстыми бровями горят раздраженностью. Больше внешнего вида в этом человеке пугает то, что он держит двуствольное охотничье ружье. — Что за черт, Генри?! — рявкает хриплый мужской голос, подточенный водами крепкого пива и сигарами, — сколько еще дерьма ты притащишь в наш дом?! — за такое оскорбление по старым традициям следовало бы продырявить человеку лоб, но Чимин держал револьвер в кобуре. Было бы хорошо, если бы они обошлись без стрельбы — патрульные услышат выстрел. Вид сонного, но всегда готового к бою, Рода Курта вызвал панику не только в сердце Чимина, но и в сердцах Генри и Чонгука. — Извините за беспокойство, но... — начинает Чимин. — Но черт знает кто помешал мне спать, завалился ко мне в дом, а сейчас поставит на меня дуло! Я сделаю это быстрее, в таком случае! — рука Рода почти подняла ружье, и Чимин также быстро ответил бы этим же, но у них у обоих были противовесы — в руку Чимина вцепился Чонгук, а в руку Рода вцепился Генри. У второго очки слетали с головы, когда отец тряс рукой, в пылком желании продырявить Чимину голову и громкие: «Дай мне все обьяснить!», — Рода не останавливали. Он бы скинул мальчишку со своей руки, и тело Чимина упало бы на пол, но вместо этого по половицам зашуршала ночная рубашка, и в комнате появился еще один человек. Внешним видом она совсем не пугала: среднего роста женщина с темными, как мокрая древесина, волосами и маленьким круглым лицом. По лицу ей было около сорока, но ее тело было еще совсем молодым — не обвисшим и худым. На ней была длинная белая рубашка с кружевными лилиями из желтой нити, а на ее руке было толстое железное кольцо. Такое же было на руке Рода Курта, потому что то была его жена — Йи Курт. Для простолюдинки она была слишком умна, а для барышни недостаточно красива, но Род Курт правда любил ее. Может быть, за то, что в отличие от остальных женщин у нее на уме не было плясок да других мужчин. — Дай мальчику все обьяснить, — широко зевнув, говорит она, а потом садится за большой разделочный стол. Все садятся вслед за ней, будто бы настал час переговоров, а она — та, кто его начала. Йи Курт любила своего сына. Не гордилась им, но любила и потому всегда давала ему право на слово. Она придерживалась мнения, что читать книги и при этом не уметь рубить дров — для мужчины непристойно, но она также считала, что каждому человеку в этом мире свое место. — Спасибо, — Генри благодарно кивнул своей матери и посмотрел в глаза отца, — эти люди, — он указал на Чимина с Чонгуком, — они спасли меня в тот день, когда я не вернулся с охоты вечером! За мной буквально гналась смерть, а они взяли и приютили меня! — Генри, в силу своей литературной начитанности, слегка приукрашивал и преувеличивал, ведь в кустах тогда зашевелилась птица, и вообще никто за ним не гнался. Просто также в силу своей начитанности и фантазии, он был слегка напуган, — теперь им нужна помощь, так почему бы не помочь? — Генри не видел угрозы в том, что не нападало сразу. А вот Род Курт видел подвох и опасность почти что во всем, поэтому возразил: — Дурак, ты их не знаешь! Какого шлака ты притащишь в наш дом в следующий раз?! — от ярости Род даже слегка приподнялся со стула, а Генри приподнялся в ответ, его впервые в жизни обуяло желание возразить отцу. Может быть, встреча с Чимином и Чонгуком стала для него последней каплей: — Но разве не ты говорил, что честный человек платит услугой за услугу?! И что нет в мире большей жестокости, чем игнорирование несчастий! Разве если их убьют, это не будет несчастьем?! Разве ты забыл о своей чести, о своей семье под гнетом других? Где Род Курт, которого называли смелым и отважным?! Ты отважен только в том, чтобы резать головы свиньям, и скоро людей будешь считать за свиней! Мы обязяны помочь им! — такой грубости не ждал никто. Род нахмурился и что-то заворчал, но в этом ворчании была доля сомнения и какая-то печаль. Мать Генри округлила глаза и сказала: — Спокойнее, — жестом ладони она опустила Генри обратно на стул и потом, очень по-важному подняв подбородок, спросила: — А вы? — она смотрела на Чимина с Чонгуком, — что вам от нас нужно? — Обсохнуть, переждать до утра и получить совет, — Чимин говорил спокойно и уверено. Его успокаивал Чонгук, потому что Чимин знал, что от его слов сейчас зависит жизнь этого парня. Парня, который был Чимину дорожего его самого. Он встал, чтобы все точно видели, что револьвера в руках он не держит и что говорит сейчас он. Взгляд Йи Курт тутже пал на рукоять револьвера, торчащую из кобуры. — Вы охотник, военный? Какие советы нужны такому человеку? — Я бывший охотник, мэм, — Чимин не любит произносить слова «охотник» рядом с Чонгуком, — патрули забрали у нас с Гуком родовую реликвию, и мы хотим ее вернуть. Думаю, ясно, что правительство не будет этому радо. — Так вы воры, — усмехается Род Курт. — Нет. Мы ничего не крали. Зато если мы не вернем нашего, то еще одна невинная жизнь будет украдена смертью, — глаза Чимина были как обжигающая сталь. Род смотрел в них и видел приоритет, а не бродягу с улицы. Чимин был хорошего телосложения и приятного лица, так что не производил плохого впечатления, —нам нужно забрать это из-за внутренней стены. Знаете, как туда попасть? Род Курт и Генри почти вскакивают с немым протестом в глазах. Нельзя проникать за стены без причины. Особенно нельзя проникать за стены, если ты собираешься что-то оттуда забрать. Но Йи Курт снова сажает их на места, хмурится, приставляет кулак к губам и задумывается. Пару секунд только костер трещит в камине. — Есть один способ, — от этих слов Чонгук воодушевлено поднимает голову, ведь в один момент ему показалось что все уже потеряно, — раз в неделю мы привозим за стены наше лучшее мясо, и так уж выходит, что завтра тот день... — Йи-ша, это безумие! — взбунтовался Род Курт и глаза его стали не грозными, а напуганными, как у олененка. — Безумие, это когда церковь сдирает с нас половину выручки и строит на месте нашего магазина лавку свечей! Это безумие! — Йи в бизнесе Куртов была счетоводом. Она все считала и считала, читала всякие документы и опять считала что-то с документов. И день ото дня она замечала, как их бизнес вянет на глазах по вине жадных церковников и короля. — Вы хотите сказать, что поможете нам? — Чимин пропускает в своей монотонной речи ноту удивления. Он надеялся на лучшее, но не верил, что это лучшее правда воплотится в жизнь. — Я хочу сказать спасибо за то, что спасли моего сына и спасибо за то, что спасли меня от бешенного пса, — Йи улыбнулась. И тогда Чимин ее вспомнил. Он вспомнил благодарную улыбку, которую видел поздно ночью. Тогда он получил свою первую медаль и любовался своим новеньким револьвером, а потом услышал чей-то крик и животный рык. Он завернул за угол, где огромная, как бес, собака с пеной у рта была готова разорвать женщину с корзиной рукописей. Он выстрелил в собаку дважды тогда. А Йи поблагодарила его тогда впервые, сейчас она благодорит его во второй раз. — Пожалуйста, — Чимин улыбнулся тоже. — Что ж, — выдохнул Род Курт, оглядев всех за столом, — раз ты спас мою жену и сына, то я спасу тебя и этого, — Род встал из-за стола, обошел его и протянул Чимину свою волосатую руку, — завтра я вывезу вас за стену, — эти слова стали отправным пунктом к новому лучу надежды. И Чонгук радостно заулыбался Чимину, чувствуя вкус победы на губах. Вскоре все отправились досыпать последние часы до рассвета. Дождь все еще шел, и звезд в небе не было, а по улицам рядом с «Мясным курортом Куртов» шел человек с командирской звездой на груди. У него были волосы цвета блонд и улыбка, которую все любили. Его звали Тэхен, и он знал, что Пак Чимин рядом.