Witcher

Мир находится в постоянном движении и с этим приближается к исчезновению. Так когда-то исчезли мамонты, так когда-нибудь исчезнут вершины гор Джирисан, и так постоянно исчезают люди из Вичстера. Например: грубого старого мясника из грязной лавки сменяет его молодой трусливый сынишка, никогда еще не видевший большей грубости, чем отрубание головы поросенку. Он выезжает из города на охоту, почти что не умея пользоваться ружьем и не зная охотничьих троп. Старый мясник точно знал, что нужно возвращаться в город до темноты, а молодой мясник едва ли умел отслеживать время по солнцу. Когда он заметил, что небо становится пунцовым, то его бурая лошадь уже выдохлась, а часовые на воротах города шли в последний обход. Только когда вечерняя прохлада посетила туманный лес, по телу парнишки поскребли мурашки. Он резко вспомнил, какая опасность ждет его в этом месте. Можно было подумать, что мяснику угрожали шакалы или ночная прохлада, но нет, на нем был теплый тулуп, и животных не манило его худощавое тело. Мясник боялся тех, кого не мог застрелить ружьем и задобрить дорогим тулупом. Он боялся настоящих хозяев всех деревень у подножия горы Джирисан — ведьм и ведьмаков. Мысль о том, что его прекрасные черные волосы будут отрезаны, а маленькие глаза цвета серого неба будут выколоты и положены в банку, гнала мясника через лесную чащу. Его ужасно уставшая лошадь аккуратно шла по мху, видимо, страшась угодить в болото по шею, а мясник не понимал, чего она медлит и шпорил ее по бокам, боясь, что утонет не в болоте, а в собственной крови, когда ведьмы вскроют ему глотку. — Давай же! Ты погубишь нас обоих! — ругался трусливый мясник, оглядываясь на свой скудный улов: пару зайцев и небольшую куропатку. Он подумал, что если снять их с седла, то лошади станет легче и та рванет к дому быстрее. Но снимать ничего не пришлось — неподалеку что-то завыло, потом захрустело, зарычало в кустах, и лошадь с беспокойным ржанием понеслась по некрепкому мху. Она бежала быстро и долго, тяжело выдыхая через большие ноздри. Боялась, что шакалы набросятся не на костлявого хозяина, а на ее собственный мясистый труп. Мясник же наоборот радовался, что лошадь все-таки донесет его до ворот города быстрее, чем солнце унесет за собой свет. Но счастье его прекратилось, как только бурая кобыла притормозила и забродила кругами, пощипывая свежую траву. Она принесла его не к городу, а точно к месту, которое находилось в двадцати минутах езды от него. Перед трусливым мясником блестели серебряные воды озера Хеллов. В них тонуло постепенно чернеющее небо, и мясник понял, что все пропало. Каким бы красивым ни было это место, ничто не могло быть сейчас приятнее для мясника, чем четыре стены, в которых он мог бы спрятаться от проклятого леса. Парень уже было представил себе: и как он умирает от костлявой руки ведьмы, и как утром охотничий отряд находит его холодное тело, и как его мать плачет, и как отец идет на охоту за убийцей. Но вдруг между черных деревьев что-то блестит и разжигает в молодом мяснике надежду на то, что еще не все потеряно, что он не один на один с собственным безумием в этой глуши! Он хватает лошадь за поводья и бездумно бежит вверх от ручья, где увидел огонь надежды. Заплутавший парнишка мечется в сгущающемся тумане леса минут десять: вверх по ручью до проклятого колеса, от проклятого колеса по охотничьей тропинке и потом сворачивает в сторону мшистых оврагов — лишь бы не потерять единственный лучик света в этой темной ночи. Лучик становился все ближе и разросся в небольшой огонек свечи, горящий в темнице стального фонаря. Фонарь медленно качался у хлипкой двери скромного дома, обнесенного невысоким забором. Маленькие окна, прикрытые складками темных занавесок, еще хранили немного света, — значит, хозяева не спали. Мясник не вглядывался в прекрасные клумбы, обтянутые вуалью ночного тумана, не вслушивался в серенады сверчков у каменного колодца. Вся эта красота ему была совсем не нужна, куда важнее было встретить добрых людей и получить разрешение переночевать. Он постучал в шаткую дверь три раза, и все вокруг замолчало. Сверчки замерли в мертвой тишине, фонарь перестал качаться, разговоры за стенами стихли, и мясник насторожился, сжав поводья своей лошади крепче. Суеверие почти взяло над ним верх, когда дверь медленно открылась и свет из прохода упал на его грязные ботинки. — Добрый господин, — начал мясник, почти падая на колени ни то от бессилия, ни то от радости, что за дверью увидел человека, а не чудовище, — простите, что беспокою так поздно, но я... — Заблудился? Заметно, — хмыкает человек в скрипучем проеме двери. Его среднего роста силуэт обтекает нежно-желтый свет, и пахнет от него пряными специями. Весь он выглядит как человек острый на слово и действие: стоит уверенно, приподняв подбородок и скрестив руки на груди, за его пояс заткнут небольшой револьвер работы кузнецов из Родэнвиля. Этот револьвер называли «Когтем Ведьм», обычно он доставался только тем, кто имел смелость ввязываться в бои с нечистыми и побеждать. — О, да. Меня зовут Генри. Генри Курт, сын мясника Рода Курта из Вичстера, — молодой мясник делает низкий поклон, — если бы вы разрешили мне переночевать хотя бы даже на вашем заднем дворе, то я отдал бы вам одного зайца, которого поймал... — Генри не умел торговаться и знал, что зайца за спасение жизни от темного леса недостаточно, но так надеялся на лучшее, потому что больше ничего предложить не мог. Губы молодого хозяина дома посетила беззлобная улыбка, и он ответил: — Привяжи лошадь к забору на заднем дворе, а сам можешь забраться в кладовку. Там есть старый матрас, на нем и переночуй, договорились, Генри? Твои зайцы мне не нужны. Отец разозлится, если узнает, что ты раздаешь дичь каким-то людям бесплатно. — Спасибо, добрый господин! — громко сказал сын мясника, убегающий в кладовку на заднем дворе. Еще никогда он не был так счастлив и напуган одновременно. Счастье быстро забилось в его сердце, потому что теперь он был точно защищен до утра, но страх сжал его, потому что в добром господине он узнал благородного Пак Чимина, который умер от руки ведьмака два года назад.

***

Можно ли было объявлять о смерти Чимина, если, будучи мертвым, он чувствовал, что жив больше, чем когда-либо? Самого Чимина этот вопрос совершенно не мучил, только Генри — сын мясника — задавался им, когда уходил с порога хлипкого дома. Он дал клятву, что никому не скажет о существовании одинокой избушки в лесу, и Чимин не сомневался, что Генри будет молчать. Ведь тот посчитал, что встретил настоящего призрака, некогда доблестного охотника отряда на ведьм — Пак Чимина, а с такими призраками врать было бы очень опасно. Роща смыкается за спиной молодого мясника, а тяжелые облака размыкаются под напором нового солнечного дня. Белый свет льется на лесную опушку теплой глазурью, и цветы в его достатке расправляют вызывающие платья своих бутонов. Под рукою рассвета, как под пальцами ювелира, медленно поднимается каждая травинка, и ночной туман прячется в каменный колодец. Что может быть лучше пейзажа весеннего леса ранним утром? Что может быть лучше розовых облаков в бескрайних просторах неба? Лучше быть может пейзаж тела, в которое Чимин безумно влюблен: стык его плавных ключиц, зелень счастливых глаз, острота резцов в искренней улыбке, убаюкивание теплых рук. Чимин знал, что за розы румянца, цветущие на его щеках, он продал бы бескрайнее небо. Чимин понимал, что любит Чонгука больше, чем все, что у него когда-либо было и, наверное, поэтому одна его компания заменяла ему все население деревень у подножия гор Джирисан. — Он уже уехал? — сонный голос тонет в огромной подушке, и копна карамельных волос нехотя высовывается из-под прикрытия тонкого одеяла. Милое «чудовище» лежит на кровати в свободной ночнушке на завязочках, которые сделаны для приличия, но Чимину кажутся тут совершенно ненужными. Чонгук все равно их не завязывает. Говорит, что ему не нужны лишние узлы, но на самом деле лишний раз привлекает внимание Чимина к своей груди. Чонгук оставался невинным, но теперь невинным с издевательской хитростью. — А ты хотел с ним поболтать? — голос Чимина колкий, настороженный. Он теперь доверяет людям не больше, чем ведьмам когда-то. — Кажется, если бы он сделал шаг за порог, то ты бы его продырявил, — Чон наконец-то встает с пружинистой кровати. У Чимина в груди все тоже пружинит, когда сердце Чонгука бьется так близко, и ладонь вытягивает револьвер из кобуры на чиминовом поясе, — зачем ты постоянно таскаешь эту штуку? Чонгук держит револьвер на пальце как незначительную игрушку, которая навредить совсем не может. Но Чимин относится к «Когтю Ведьм» как к самому опасному оружию после человеческой подлости. Он старается выхватить огнестрел из чужой руки, бормоча, что нужно быть аккуратнее, что он заряжен, но Чон смотрит на своего смелого защитника с нежной улыбкой и чувствует, как его серьезные замечания насквозь пропитаны заботой. — Просто скажи уже, что беспокоишься обо мне, — пфыкает Гук, отбрасывая револьвер на небольшой табурет у кровати. Он выслушивает умные аргументы Чимина, но вид его губ куда интереснее содержания его слов, поэтому Чон старается приблизиться к ним на максимум. Он прислоняется к Чимину лоб ко лбу, крепко держит руки на его шее и больше всего на свете хочет, чтобы он заткнулся, но: — О, вау! Разве я не сказал об этом первым делом? — Чимин... — жалобно выдыхает Чонгук, понимающий, что надежды развести его на романтику нет. — Просто скажи уже, что совершенно меня не слушал, — наконец его губы трогает играющая улыбка, и он поддается навстречу ответной улыбке Чонгука. Они целуются чувственно. Так, что Чонгук стягивает рубашку Чимина пальцами, а Чимин забывает о своем револьвере, собираясь кинуть Чонгука обратно на кровать. Но все в этом мире поддается неожиданным происшествиям. Вот и дверь в их комнату поддается пинку детской ножки, а их романтика ломается под громкое: — Чонгук-и, ты опять чешешь спинку Чимин-и? — этот нежный голос для Чонгука — пуля, которая умертвляет их шанс на секс, раз за разом заставляя избавляться от приятного плена чужих рук и притворяться, что вмятины от ногтей на спине Чимина — результат их «неудачных игр». Энн просто пока не поймет, что Чон находит свое единственное спасение в спине, за которую может цепляться, пока задыхается в оргазмных спазмах. — Солнышко, ты встаешь слишком рано для завтрака, — Чонгук говорит это каждый раз, когда маленькая девочка заглядывает в их спальню. Каждый раз он трет свои губы, как бы пытаясь стереть с них свежие поцелуи, и каждый раз он жалеет, что упустил очередной шанс насладиться компанией Чимина. И так протекает их совместная жизнь: Чимин спасает прохожих от верной гибели, хотя лучше спасал бы Чонгука от недостатка внимания. Энн личная жизнь этих странных мужчин не заботит, но вот резной револьвер на табурете так сильно привлекает, что Чимин едва успевает поймать детскую руку прежде, чем та нажмет на курок «Когтя Ведьм». Он ее не ругает, только тихо смеется и говорит, что это оружие не для девушки. Энн фыркает и топает ногой, но радостно цепляется за рубашку Чимина, когда тот добавляет: «Зато пострелять из лука ты вполне можешь». Они вдвоем уходят; и целыми днями Энн может стрелять в пустоту, стараясь нанизать листья на острие своей стрелы под строгие командования Чимина. Ее рыжие, как языки пламени, волосы переплетаются с холодными струями ветра на Мраморном обрыве. Веснушки под ее глазами и в уголках маленьких губ всегда стягиваются от радостной улыбки, когда она попадает в цель. Так же широко она улыбается только по приходу домой, когда может попробовать то, что готовит Чонгук. Сегодня он испек печенье, которые хрустели на зубах Энн овсяными крошками и детской радостью, когда как Чонгук не чувствовал их вкуса и крошки врезались в его десна колко, как мысли в голову. У Чонгука кололо в сердце. Иногда он думал о том, что болен. Затем вспоминал, что боль эта передается ему от человека по-настоящему больного — его матери. Она была проклята, еще когда Чимин только учился пользоваться топором, хотя сейчас он рубил дрова во дворе так, будто бы делал это всю жизнь. Мать Чонгука не всегда была такой ворчливой, тихой и слабой женщиной. Ее сила была убита проклятием, ее смелость и очарование души — человеком, который на нее это проклятие наложил. Он был красив и изящен, как принц без королевского титула: в узком мундире с позолоченными пуговицами, в тугих длинных сапогах и с бесстрашием в вечно голубых глазах. Его звали Ян, а её тогда знали как Лаурэл, а не как «проклятую ведьму». У нее были руки, исколотые ночной работой в швейной мастерской, потому что кормить маленького сына на что-то всегда было нужно; за ее волосы местные дамы отдали бы целое состояние, но эти локоны — единственное золото, которое она хотела иметь. Неясно, за что ее не взлюбили: за стойкость не присущую женщине, за красоту, или за то, что сердце ее было отдано адмиралу королевской стражи и она имела наглость этого не скрывать? За что бы там ни было, результат был один: Лаурэл убежала от разъяренной толпы, но не от своей неразделенной любви и проклятия, которое приписывало ей затухание жизни в сердце, взамен на пламя жизни в сердце ее, тогда тяжелораненого той самой бездушной толпой, сына. Эта сложная, полная драмы история вспоминалась Чонгуку все чаще, когда он касался маленького шрама на своей щеке и когда смотрел на Энн, такую похожу на Лаурэл. — Как прошел день? — спрашивает Чимин. Но Чонгук не замечает, как проходит день. В последнее время он улыбается фальшиво, целуется лениво, готовит без радости и живет в состоянии полной покорности собственным печальным мыслям. Чимин замечает это каждый раз, когда Чон не обращает внимания на его шутки, когда не задерживается рядом лишний раз с утра, когда не следит за достижениями Энн в стрельбе из лука. Просто элементарно, когда он забывает о своей ночнушке и засыпает на стуле в одежде, хотя его привычкам это совершенно противоречит. Темнота ночи обнимает их полуголые тела, и только одинокая свеча нежно целует песочную кожу Чонгука теплым светом, а руки Чимина такие надежные, что Чон больше не может скрывать своего отчаяния. Он дает слабины, когда говорит: — Ужасно. День просто ужасный. Чонгук дрожит не от холода, ведь руки Чимина жаркие, а весенние ночи теплые. Чонгук дрожит, потому что холод смерти витает вокруг его матери, и Гук забирает его часть, но, очевидно, скоро не сможет продолжать это делать. Состояние Лаурэл ухудшается: в ее глазах почти что полная слепота, в улыбке прощальные черты — во всем теле прогрессирует паралич. Чонгуку кажется, что и он сам слепнет от безысходности, но, на самом деле, это слезы мешают ему разглядеть решение проблемы. Если бы не Чимин со своим нежным «успокойся», если бы не его пальцы на щеках, если бы не отблеск надежды в его глазах, то Чонгук сошел бы с ума. — Это из-за твоей матери? — Чимину не нужно четкого «да», чтобы понять это. Дрожь в теле и потерянность взгляда выдают Чонгука, — ее проклял человек? — Я бы не назвал Яна человеком, — на тяжелом выдохе отвечает Чонгук, ищущий укрытие в ключицах Чимина кончиком носа. Ян был одной из главных причин, по которой Чонгук сомневался в людях. Еще будучи ребенком он знал этого самодовольного мужчину, чья совесть затмевалась блеском его золотых пуговиц и шпор. Ян называл себя «человеком чести», но на самом деле чести не имел. Чонгук понял это, когда он окунал свою служанку лицом в грязь просто потому, что у него было такое желание. Понять, почему его мать была влюблена в такого двуличного скота, Чонгук не мог. Так же как и его мать не могла понять, почему Чонгук влюблен в охотника, если знает о том, что охотники ведьмаков не любят, а убивают. Чон аргументировал это фразой: «если это смерть, то самая лучшая», — и мать больше никогда не спрашивала Чонгука об их с Чимином любви. Наверное, она поняла, что переубеждать Чона бесполезно. — Неважно, насколько он прогнивший человек. Важнее, что каждое проклятие, наложенное человеком, можно снять, если найти его в «Гальдрбуке» и прочитать наоборот, — эти слова заставляют Чона резко подпрыгнуть. Пружины кровати ноют под ним, но Чонгук готов кричать от радости, ведь наконец-то он мог бы вернуть то, что по праву принадлежало его матери: здоровье, красоту и певучий голос, а с этим они могли бы уехать прочь от Вичстера и больше не жить по соседству с угрозой. — Где этот «Гальдрбук»? — Чон говорит несдержанно и так громко, что сверчки у окна пугаются и спрыгивают в густоту полуночного тумана с подоконника. Его руки стягивают черные, как уголь, волосы Чимина. Он будто старается вытянуть из Чимина ответ, при этом не произнося ни слова. Искра надежды, буйство верности и любви к достижению своей цели блестят в его глазах. Но Чимин не спешит отвечать. Он бережно ведет пальцами по левой руке Чонгука, подводя ее к своим губам и целуя, чтобы задержаться на этом моменте. Ведь Чимин лучше, чем кто-либо другой знает, что «Гальдрбук» не будет просто лежать на какой-нибудь полке: — В подвале Королевской церкви, — звучит легко, но, по правде, Чимину было трудно сказать это. Он знал, что Чонгука это не испугает, и он воодушевлено ответит: — Мы пойдем туда завтра же утром! — Чонгук, она находится за стенами Королевской крепости. Ты не просто не попадешь туда, а не успеешь взглянуть за стены, как кто-нибудь повяжет тебя. Это безумие. Нельзя идти без плана. — Ты был лучшим стратегом в своем отряде, пока я не вошел в твои планы! Неужели так трудно просто прорваться за какую-то стену? — Чимин знал, что Чонгука ничто не остановит, но почему-то не оставлял надежды: — Меня не было там два года, — Чимин устало прикрывает глаза рукой и вздыхает от усталости, — многое могло измениться... После этого в темной комнате наступает затишье. Было ли это затишье перед бурей? Вряд ли. Чонгук только потушил свечу у кровати и погрузился в любимые им объятья. Он для себя все решил и знал, что человек рядом ни за что его не бросит, потому что в отличие от своей матери, Чонгук не был «влюблен» в Чимина. Он любил его. Ночь сгущалась над крышой их маленького дома, и негорящий фонарь качался у шаткой двери, в которую сегодня никто не стучал. Новый день должен был вот-вот взять свое начало, и в его розовом рассвете должна была начаться новая история о любви, ненависти, предательстве и преданности.