детская революция (!)

Встречаясь с Маркусом, замечаешь его разодранные коленки — ранки из-за слишком частых падений просто не успевают заживать. Год-два назад он не всегда учитывал, что залезая всё выше по веткам старого дуба, растущего у дома, с него надо будет каким-то образом выкарабкиваться, но к одиннадцати это уже вошло в привычку — сидеть на самой широкой ветке, наблюдать за всем происходящим вокруг сквозь пышную листву. Правда, спускаться у него до сих пор не всегда хорошо выходит. К нему поднимается Норт — тяжело дышащая, вся раскрасневшаяся, но зато каждый раз неимоверно счастливая, потому что в большинстве случаев, залезая так высоко на это дерево, она просто падала. и её девиз «Я тоже так могу!» практически всегда приводил к новым синякам и царапинам. Именно из-за неё в медкабинете школы так быстро заканчивался весь йод и пластыри. Но с упорством этой девчонки, больше схожим с упрямством, никто не сможет побороться. Оттуда их потом сгоняют Саймон и Джош. Вот только второй с мыслью: «опять эти недоумки вляпаются в неприятности и переломают себе что-нибудь», а Саймон с ворчливым: «какого хрена они оба там делают, не позвав нас», а Маркус с беззаботной улыбкой машет с высоты рукой, пока Норт — как всегда гордая и упрямая, — отворачивается, словно не замечает, рассматривая лабиринты улиц города. Всем в их компании нравилось наблюдать за жизнью Детройта, сидя на дереве. Он раскинулся до самой нити горизонта, он разговаривает, поёт. Они могли по часу просто сидеть и молчать, заменяя свои слова разговорами прохожих, слушая доносящуюся издалека музыку, которая смешивалась с воем машин и пением птиц в непонятную, неразборчивую, чуть грязную, но всё равно приятную мелодию. Если Джошу с трудом удавалось подниматься к друзьям на дерево, то Саймону это удавалось с удивительной лёгкостью — на одежде ни дырочки, ни пятнышка. И никаких разбитых коленок, хотя в кармане его джинс всегда найдётся пара пластырей, которые регулярно стаскиваются из медкабинета школы. Бережёт для Маркуса и Норт, а последняя в благодарность называет его «ходячей аптечкой» не без тепла в глазах. Честно, если говорить больше о Саймоне, то он — свитерный человек. Даже летом не снимает свои излюбленные и, наверно, из-за той же любви к ним сильно потёртые и в некоторых местах даже порванные кофты. Их рукава были настолько длинными, что в них без проблем можно было спрятать ладони. А ещё они скрывали ожоги от сигарет, которые оставил его отец на тонких запястьях. Багровые пятна безобразно рассыпались по коже непонятными уродливыми созвездиями. О них все в их компании знают, но никто не говорит. И жить по таким правила им вполне комфортно. А ещё нравилось сидеть там во время дождя — капли разбивались о листья, ручейками стекали вниз и снова разбивались, и снова о листья. Так повторялось раз за разом, пока дождь не заканчивался, из облаков нехотя выглядывало солнце, а где-то там, меж крыш домов, виднелись слабые отголоски цветов радуги. Глядя на её забавную полосатость, Норт легко улыбалась, в глазах читалось спокойствие. А Саймон глядел на Норт. Позволял разглядывать её лицо только в эти моменты, потому что в другие получил бы по голове. И так длилось довольно долго, месяц-два: рассматривал, рассматривал, а потом как-то психанул и купил ей носки в разноцветную полоску. И, как говорится: «мир, дружба, полосатые носки!» Немые холодные взгляды и неловкое молчание между ними с того дня навсегда исчезло. И даже непонятно, из-за чего они ссорились и ссорились ли вообще, но увидев смущённую и виноватую улыбку Саймона, который с самым нелепым видом протягивал ей самые нелепые носки, она сразу растаяла по отношению к нему. А мальчик, при очередной встрече замечая, как на её ногах среди царапин и синяков веселилась такая безумная полосатость — ему всё-таки очень нравилось это слово, — сразу же чувствовал себя намного раскованнее. Говоря честно, на самом деле идею насчёт носков ему предложил его родной брат — а в приятный бонус ещё и близнец, — Даниэль, который затем долго радовался тому, что Норт понравился подарок. Вдогонку к подвигам Саймона можно ещё записать один случай: как-то раз, спрыгивая на землю, Маркус снова случайно разбил коленку. Мальчик испробовал все методы: сидел на траве и потирал ушиб, только размазывая по ноге кровь, дул на рану, но боль всё равно не уходила. Тогда Маркус подумал, что вот так вот и умрёт — не то чтобы крови было уж слишком много, но левая нога двигалась с угрожающей болью, а все попытки встать заканчивались только ещё одним падением. Друга заметил Саймон, который оказался рядом в эту минуту исключительно благодаря матери, пославшей его в магазин. Он лишние две-три секунды вглядывался в тело, разлёгшееся неподалёку от дерева, думая: «да нет, это не может быть Маркус» Пока тот лежал на траве и размышлял, на кого же написать своё завещание. А потом перед его лицом, закрыв собой солнце, появился Саймон. Под лучами его волосы буквально засветились. Для полного образа картины ему ещё не хватало нимба, крылышек и арфу в руки. «Это знак свыше», — пронеслось в голове Маркуса. — Ты как? — обеспокоенно и осторожно поинтересовался Саймон, сомневаясь, что мальчик вообще живой. Маркус нахмурился и резко присел, заставив друга от неожиданности отскочить в сторону. — Мм… У тебя вся нога в крови, — так кстати заметил Саймон. — Серьёзно? А я даже и не обратил внимания, — съязвил. Он попытался улыбнуться в ответ, но как-то не вышло. Протянул руку, чтобы помочь встать. Тот ухватился за неё и поднялся, чуть не рухнув обратно, но Саймон успел его поймать. Он вздохнул, перекинул руку Маркуса себе через плечо и кое-как поковылял в сторону его дома. Дверь открыл Карл Манфред — отец Маркуса, художник и просто замечательный человек. Окинул двоих многозначительным взглядом, пропустил внутрь, по ходу дела спросив, что произошло. Саймон, опередив Маркуса, крикнул что-то про разбитое колено, уже почти дотащив друга до ванной. Промыв рану и вытерев кровь, Маркус, успокоившись, выдохнул. Начал разглядывать ушиб, легонько коснулся пальцем — неприятно, но терпимо. Холодная вода чуть притупила боль. Саймон мялся в дверном проёме, перебирая что-то в руках. Чуть пораздумав, сухо и тихо сказал: — У меня есть пластыри, — он почему-то говорит это, хотя понимает, что об этом все давно знают. Маркус кивает. Саймон мельком взглянул на него, но потом сразу же отвернулся, поджав губы. Они немного помолчали, сами не зная, почему слова никак не выдавливались. Осознав, что друг не собирается как-нибудь продолжать разговор, Маркус начал сам: — Тогда можно мне один? — из вежливости даже улыбнулся. Ещё один косой взгляд. Саймон поджимает губы, собирает продолжение в целое, но то рассыпалось где-то посередине. Снова соединяет все слова воедино и на выдохе продолжает. — У меня есть пластыри… но они все с сердечками. Ха-ха, отвратительно, правда? — он уже и забыл, что в спешке в медпункте случайно стащил девчачьи. Идиот. На щеках появляются красные пятна, и Саймон стыдливо отворачивает голову, чтобы: а) не видеть эти дотошно розовые пластыри. б) не видеть Маркуса. Где-то здесь можно добавить пункт, что и на свой румянец в зеркале тоже не очень хочется смотреть. Маркус подумал, что не гордый, и выпендриваться ему незачем. — Тогда можно мне один пластырь с сердечками? — вновь улыбается и для большей убедительности поднимает брови. Тихо посмеиваясь, Саймон подходит к Маркусу и с радостной гордой улыбкой аккуратно, чтобы ненароком не сделать больно, приклеивает пластырь к разбитой коленке. Отходил, любуясь своими стараниями, а Маркус ради шутки подмечает, что цвет действительно отвратителен. Карл сидел в гостиной, читал книгу, одновременно прислушиваясь к смеху, доносившемуся из ванной комнаты. В его глазах появляется улыбка, когда он замечает мальчиков. Предлагает Саймону чай, а сыну говорит, чтобы тот был аккуратен, потому что тратиться на ещё одну коляску художник не собирается. В ответ на это ребята только смеются. В конце-концов Саймон так и не сходил в магазин.