детская революция (!)

У Джерри на лице россыпь веснушек, а Ральф всеми силами прячет располосованные ножом руки в длинных рукавах свитера, который ему подарили очень добрые люди. Джерри любит смеяться. Ральф же считает, что с этим ужасным шрамом на лице, улыбаясь, выглядит донельзя… глупо? Нет. Уродливо. Хотя новая семья убеждает его в обратном. Он смотрит на брата и видит в нём самого жизнерадостного и чудесного человека во всём мире, стремясь к подобному совершенству, которое сыпется из Джерри миллионами весёлых искорок. И лёжа в кровати, когда наступает ночь, понимает, что не заслужил такого брата — мир в целом не достоин такого удивительного человека. На улице некоторые дети дразнят его: никому не нравятся шрамы на лице. Он не носил футболок, потому что те открывали порезы на руках — Ральф почему-то помнил, какие оставил сам, а какие прежние родители, — из-за чего в классе временами ловил сочувственные взгляды и улыбки Саймона. Но ведь того никто не трогал. Скорее всего из-за друзей. Каковых у Ральфа не было — только неугомонная Алиса и всегда добрая Кэра, что делится с ним печеньем. Зато был чудесный-мальчик-Джерри, защищавший от всего, что могло каким-либо образом задеть его. Сводный брат часто с самым гордым видом и с самыми тёплыми огоньками в глазах сувал в руки Ральфа свои рисунки. На них он изображал что угодно: деревья, семью, котят, но во всех была не нарушаемая закономерность — на каждом использованы карандаши всех цветов радуги и всё везде выглядело неимоверно счастливым. Серьёзно, даже на облаках синим карандашом были вырисованы кривые улыбочки. И подпись в уголке: «Ральф, улыбнись! :)» А Ральф хотел плакать. Часто-часто моргал, еле слышно проговаривал кроткое: «Спасибо» и спешно поднимался к себе в комнату, чтобы там с особым трепетом положить этот подарок в специальную коробку к остальным. Под подушкой, когда приходилось засыпать ещё более расстроенным, чем обычно, находил оставленную братом карамельку. Чуть подгоревшая яичница утром, когда родители перед работой не успели приготовить детям завтрак, оставив Джерри за главного. На ней зеленью выложено забавное личико. Ральф со всех сторон окружён любовью и счастьем, но те только давили на непривыкшее к такой заботе сердце. Он чувствовал себя загнанным в угол, до невозможности бесполезным, потому что просто ещё не научился любить. Не знает, что дать в ответ — всё выглядит слишком нелепым и безобразным. Совсем не для Кэры и Алисы, не для родителей. Не для идеального Джерри. И кажется, что брат перед всеми открыт, подобно книге — невероятно захватывающая своим сюжетом. Он не боится смешить и показаться смешным. Выглядит бесстрашным огоньком зажжённой во время дождя спичкой. Джерри был особенным. По-красивому. Ральф же, смотря в зеркало, только ненавидел себя за этот чёртов шрам. Он заслужил его, да. Иначе бы те люди, называвшие себя семьёй, не оставили бы его на детском лице. Ральф монстр?       — конечно. Сажал цветы в саду. Любит их всей душой, искренне так, потому что по-другому просто не умеет. И только природу и любит, отдаётся весь без остатка, видя утешение лишь в листьях и лепестках, а не в людях. Джерри часто сидел на траве, слушая всякие рассказы брата о тех и других цветах, хотя ни слова не понимал. Но ему нравится, с каким чувством он рассказывает о своём увлечении. Смотрел, как в глазах загорается настоящая жизнь, которой Ральф умел наслаждаться. Жизнь, в которой ему комфортно. Где ему ничего не угрожает. И улыбка как-то сама появлялась на лице. А сегодня, рано утром, в глазах Джерри отражалось некое счастье и мягкие цвета неба. Рассвет густой карамелью тянулся над Детройтом. Лениво, огибая пышные верхушки высоких сосен, что виднелись вдалеке. Облизывая крыши домов. Облака смущённо порозовели, напоминая сахарную вату. Сейчас даже нет семи утра, но он почему-то здесь — лежит на траве и запоминает каждую деталь рассвета, потому что этот пейзаж выглядел невероятно… сладким? Джерри просто не мог найти другое слово. Рядом разбросаны карандаши, неподалёку несколько листов бумаги. Но мальчик уже и забыл про них. А Ральф, всё ещё в пижаме, мялся на крыльце, переводя взгляд то на небо, то на брата. Волосы Джерри сияют на солнце. Нет, горят. Горят настолько сильно, что вот-вот языки пламени коснутся бедного Ральфа. А он смотрит на этот пожар, путаясь в мыслях. Всё же делает шаг навстречу, надеясь, что обожжётся. Дрожащими от неуверенности пальцами тянется к огненно-рыжим волосам, завороженно наблюдая, как в них теряются солнечные лучи и свежесть летнего рассвета. Рыжий прекрасно сочетается с персиковым небом и большими подсолнухами, которые ветер покачивал из стороны в сторону где-то вдалеке. Мягкие. Как лепестки какого-нибудь невероятно… замечательного цветка. Ральф бережно проводит по ним кончиками пальцев. Сразу же одёргивает руку, когда Джерри оборачивается. Он с самой капелькой непонимания глядит на брата, замечая испуг — или стыд? — в его глазах. Забавно поднимает бровь и улыбается. Тень смущения задевает эту улыбку, пока она не превращается в смех — яркий, несносно заразительный. — Почему так рано встал? — по-доброму спрашивает Джерри. — Хотел задать тот же вопрос, — отвечает Ральф, присаживаясь рядом на траву. Как-то сжимается, когда ловит на себе ещё один взгляд брата. Джерри вновь цепляется глазами за каждое пушистое облако на небе, а затем устало произносит: — Просто красиво. Хотел порисовать. Но рядом лежали белые листы бумаги и нетронутые карандаши. Снова оборачивается на брата — по глазам видно, что появилась ещё одна какая-нибудь идея. — Нарисовать тебя? Вброшено будто между строк, но когда Ральф видит энтузиазм на его лице, становится не по себе. Скромно отвечает, что не стоит, но Джерри всё равно хватает первый попавшийся карандаш и тянется к ближайшему листу. — Нет-нет, правда не нужно! — спешно и даже панически говорит Ральф, но тот успокаивает его одной улыбкой. — Всё в порядке. И этих слов было достаточно, чтобы понять, что всё действительно в порядке. В странном смущении покраснел, кивнул и уже было начал наблюдать, как брат что-то старательно вырисовывает, но тот перевернул лист. — Не смотри. Это будет сюрприз. Дразнит. Ну и ладно. Ральф повернулся в сторону цветов, которые посадил уже очень-очень давно. Посмотрел, как солнечные лучи на них весело играют, и снова взглянул на небо. Завитушки облаков в самом деле выглядят по-своему мило. И из-за солнца правда кажется, что по огромной ткани неба кто-то размазал карамель. Через минут пять Джерри вытягивает перед его лицом рисунок с торжественным «Та-да!» и широкой улыбкой. Взяв рисунок, Ральф увидел, с какими стараниями брат попытался изобразить портрет: волосы, нарисованные жёлтым карандашом, аккуратные точки карих глаз. Шрам, который заклеен розовыми и голубыми пластырями. И улыбка. Весёлая вся такая. Искренняя. Он хотел сказать, что рисунок вышел очень-очень-очень красивым, но как-то не вышло. И руки задрожали. Повернуться к Джерри не решался — вот-вот заплачет. Даже убежать не получится. — Тебе нравится? — интересуется, а он даже в его голосе слышит улыбку. — Ральф? Не отвечает. Когда слеза предательски падает на рисунок, мгновением впитываясь и оставляя за собой тёмное пятно, он откладывает листок в сторону и спешно вытирает рукавом глаза, при этом то ли с оправданием, то ли с утверждением говоря: — Извини. Мне очень нравится, правда. Спасибо большое, — закрывает лицо ладонями и позволяет себе глупо улыбнуться, пока Джерри этого не видит, понимая, что слёзы до сих пор текут по щекам. — Ты плачешь! — замечает он и тут же убирает руки Ральфа от лица, вглядываясь с виной в покрасневшие глаза. — Почему? — Всё правда нормально, — спешит успокоить, но сам всхлипывает в конце фразы. Не заслужил.       Ральф не достоин этого,             не достоин крепких объятий Джерри.             Но до мурашек приятно. — Ну чего ты?.. — заботливый шёпот в светлые волосы, а он только сильнее ломается в его руках. — Всё хорошо. Мягко, положив руки на плечи, отстраняет Ральфа, а затем стирает дорожки слёз. Невозможно видеть вину на лице Джерри. Невыносимо смотреть в его глаза — Ральф просто не выдерживает и отворачивается, разгораясь в новых касаниях, дрожа от страха, что это скоро, совсем скоро кончится. Теперь он сделал только хуже, заставив брата чувствовать себя виноватым. Мысли неожиданно обрываются. Внутри всё замирает от лёгкого прикосновения губ к лицу. В одно мгновение что-то уже почти полумёртвое ломается окончательно, падая осколками на дно разума, а затем собирается вновь в единое целое, в новое и бесконечно живое. Джерри поцеловал его в щёку, на лишнюю — нет, не лишнюю. необходимую, — секунду задержавшись губами на чужой коже. Ральф смотрит на брата, на его веснушки, видит своё отражение и пятна розового рассвета в зелёных глазах. Хочет сказать, но не знает что именно. Сердце щекотно трепыхается в клетке рёбер. Все мысли безудержно и безвозвратно распадались на смех. Он засмеялся. И Джерри увидел в нём самого красивого человека на планете. И если ему нужно будет целовать брата каждый раз, чтобы тот улыбнулся, то он согласен. Потому что этот мальчик заслуживает всего мира. — Смейся почаще, прошу тебя.