Навечно в грёзах

***

Рэнн

(Jennifer Thomas — A Beautiful Storm)       Оркам — этим безмозглым тварям — досталось от меня сполна. Вся та боль от потери любимой, она сделала из меня настоящего мясника убийцу, и я испытал истинное, неподдельное удовольствие с их пыток. Первых трёх, конечно, сжёг практически сразу, но чувства возмездия, облегчения никак не наступали. Да, выжги я весь грёбаный Джаклард вместе с его зелёными обитателями, я навряд ли бы почувствовал облегчение! Ведь удовлетворение в одном участке памяти никак не заменит боль от потери в другом.       Оттого и поиздевался я над последними двумя уродцами с толком, расстановкой, садизмом, не спеша. А, убив и их, весь вымазанный в зелёной крови врага, опустился на колени и в бессилии беззвучно заплакал. Думал, мужчины не плачут. Но, нет. Плачут, когда жить не хочется, а надо. Плачут, когда время не повернуть вспять. В этот миг я искренне понял свою Незабудку, так часто пребывавшую в грёзах. Будь у меня такая возможность, я бы тоже из грёз не выходил, бесконечно наслаждаясь редкими моментами нашего счастья.       Горе. Когда оно без спроса врывается в твою жизнь, его ощущаешь каждой по́рой своего тела, оно просачивается через них и обволакивает сердце изнутри. Стискивает его и сжимает с такой силой, что только и можешь, что открыть рот, а кричать сил уже не осталось.       Обречённо взглянул на ночную долину, на дом твари Унгал, всё также освещаемый лишь светом луны. Костёр так и не разожгли. Решил, что если не смог сберечь мою Незабудку, то хотя бы похоронить её должен, как положено, по эльфийским традициям и рядом с отцом. Королева должна быть захоронена в Королевском склепе.       Вымучено поднялся и пьяной походкой, практически ничего не видя перед собой из-за непроизвольно текущих ёбаных слёз, направился вниз.       Когда добрёл до той самой избы, во дворе никого не нашёл. Попрятались твари! Знали, суки, что приду по их души! Отворил деревянную дверь с ноги, а эти курвы замерли в испуге. Пялятся на меня, не шевелясь и практически не дыша. А на окровавленном полу перед ними тело моей Амайи, всё ещё завернутое в грязный половик. Злобно рыкнул в сторону сук, чтобы сгинули, не мешались, и опустился на колени. Нетерпеливо развернул ковёр, а моя Ами… она едва заметно дышит и практически не шевелится. Лежит, бледная, без сознания, но живая. Живая! Я отчётливо слышу размеренное биение её сердца!       В пекущих глазах застыло стекло, что не моргнуть, не заплакать. Только стоять, как каменное изваяние, не веря своим глазам, а после с хрустом прижать любимую к себе. Так, чтобы ощутить, что это реальность, ощутить, что она жива. А Ами, пребывая в полубредовом состоянии, прохрипела мне в грудь: — Пусти, придушишь…       Жива! Сдавленно прорычал в ответ: — Не пущу! Больше никогда не отпущу!       Я озверел от счастья, от того, что любимая выжила и я трогаю эту жизнь руками. Меня раздирало от нежности и желания защитить её от всех ублюдков этого мира, от всего во вселенной. Но, по повторному и уже более возмущённому требованию Амайи, я всё же ослабил хватку и, не дав лечь обратно, приподнял её повыше, крепко удерживая в руках. В избе воцарился полный хаос, несмолкаемый гогот и немыслимый поток вопросов. Начиная от возмущённых моих: какого хуя всё это значит? И заканчивая истеричными Амайиными: где наша дочь? Куда ты дел нашу дочь?       Женщины-орки тоже по-началу что-то вопрошали на своём, но, внимательней оглядев меня, вымазанного в свежей изумрудной кровище, с вопросами отступили. Очевидно, до них дошло, что сталось с их патрулём, и, во избежание той же участи, прозорливые бабы стихли. Амайя, в отличии от них, всё не унималась: — Где малышка? — Попыталась отпрянуть от меня и сесть самостоятельно, но не смогла и уже более надсадно повторила: — Где наш ребёнок, Рэнн? — Всё хорошо, — склонился к ней ближе, пытаясь притянуть к себе крепче, но она не далась, — не переживай. Она у ангела. — На… на небе? — Замерла, вцепившись худыми ручонками в ворот моего плаща и испуганно вглядываясь в мои глаза в тусклом свете тлеющего камина.       Не придав должного внимания её горестному тону, торопливо ответил: — Да, родная, на небесах, или где они там обитают эти ангелы…       Кровь моментально схлынула с и без того бледного лица Амайи, и она, ослабев на глазах, с опустошённым выражением лица выскользнула из моих рук и сползла на пол. А после едва слышно прошептала: — Как ты мог?       Что именно я, блять, мог, до меня дошло только сейчас, а, поняв двусмысленность своих слов, поднял на себя затравленное лицо любимой и уверенно произнёс: — Жива она! Наша дочь жива. Ангел забрал её временно, чтобы уберечь. Он вернёт её.       Смотрит сквозь меня в неверии, а я уже в конец запутался, что этот её отрешённый взгляд значит: не верит мне? Или тому, что ангел вернёт нам дочь? Да хуй его знает! Позже… мы со всем разберёмся позже! Нам сейчас убраться бы отсюда. Да поскорей! А, как придёт в себя окончательно, она обязательно поведает мне, как осталась жива и что вообще это был за спектакль в виде полудохлой мумии в ковре, волочившейся по ночному двору орков туда-сюда.       Быстро одев Амайю в тёплые бесформенные тряпки орков, я уже намеревался прикончить этих сук, но не смог. Амайя не позволила. Заступилась за них. Женщины…       Подхватив Незабудку на руки, решил направиться под покровом ночи в сторону Тартаса. До границы нам, конечно, срать и срать… Но, хоть немного, мы всё же продвинемся в сторону дома.       Летели мы без перерыва около двух часов, пока не начало светать. Практически весь полёт Амайя, свернувшись подрагивающим комком у меня на руках, проспала, а может, пробыла без сознания. Кто ж там разберёт? Но, как бы то ни было, я старался как можно меньше тревожить её. Руки нещадно затекали не только от усталости, но и от холода. Но одно я знал наверняка: теперь, когда она наконец у меня в руках, я ни за что их не разожму! Это и давало силы лететь дальше.

***

(Beethowen. Sonata No14 - Adagio sostenuto)       Не успело яркое солнце полностью появиться из-за горизонта, как я уже нашёл в лесах Джакларда укромную тёмную пещеру, куда и внёс недавно пришедшую в себя Амайю. Мы попробовали поставить её на ноги, но не вышло. Ами оказалась ещё слишком слаба после сложных родов и оттого пребывала в настоящем бешенстве. Моей сильной девочке претило быть такой беспомощной и полностью от кого-то зависеть, пусть даже от меня. Тем более — от меня. Неужели старые обиды?       Нет! И тут я ошибся. Новые! Я ведь ни дня не могу рядом с ней, и чтобы не накосячить! В этот раз разгневанная Амайя без устали упрекала меня в том, как я мог доверить нашего ребёнка незнакомцу. Как мог отдать самое дорогое, что у нас есть? И ради чего? Ради её жизни? Тем более, что в то время сам полагал, что она мертва… Сука! Эта женщина никогда не перестанет выносить мне мозг!       Психанул! Усадил её, ругающуюся, на землю и вышел из пещеры. И на меня разом хлынули яркие воспоминания. Такая же беспомощная разгневанная Амайя в тёмной пещере. Также адски холодно в лесу! Такое же безвыходное положение. Да, это мы уже проходили… Справимся и в этот раз!       Тихо, грязно выругался и вернулся в пещеру. А она — эта сумасшедшая — не в силах подняться, ползёт, блять, по влажной земле ущелья к выходу и продолжает яростно ругаться на меня.       Амайя!       Аккуратно подхватил её на руки, уселся, облокотившись об огромный валун позади, и усадил строптивую к себе на ноги. Нечего ей на холодной земле рассиживаться. Ошалев с моей наглости и поняв, что у неё нет выбора, Незабудка наконец перестала сопротивляться и смолкла. Отрешённо смотрит в пустоту перед собой и едва заметно морщится от боли. И ведь не скажет, упрямая, где болит!       Бережно убрал с её шеи растрёпанные пряди волос и тихо выругался, найдя там давние багровые гематомы. — Вот же твари! Били тебя? — Рыкнул на неё излишне резко.       А она, по-прежнему пребывая в своих тягостных думах, тихо ответила: — Били.       Повертел её голову в стороны, осматривая шею, проводя костяшками пальцев по впалым щекам и по-хозяйски заглядывая в запа́х бесформенной кофты. — Где ещё били?       Вцепилась в мою руку мёртвой хваткой и крепко держит, продолжая отрешённо смотреть в пустоту перед собой. — Нигде.       Что значит нигде? Это ёбаные орки! Я, блять, тоже бывал у них в плену! И, если есть травмы, угрожающие жизни, я должен о них знать сразу, а не как тогда, с рёбрами. — Били. Знаю, что били! Снимай кофту!       Требовательно схватился за края запа́ха кофты, на что Амайя впилась в меня сверлящим взглядом. — Ещё чего! Отпусти! — безапелляционно процедила сквозь стиснутые зубы.       Кофту отпустил. А после всё же постарался вразумить упрямую. — Нашла, кого стесняться. От шока ты вполне можешь не чувствовать, где болит, а я, возможно, смогу помочь.       Мои слова подействовали. Хватку ослабила. Перестала сопротивляться. Отсутствующе посмотрела сквозь меня, взяла мою руку в свои и легонько приложила к груди, в область сердца. — Здесь болит, — хрипло и едва слышно, — за малышку страшно. — Собрался было уже ответить ей, заверить, что всё будет хорошо, хотя сам, нахуй, не уверен в этом! Но на то мы и мужчины, чтобы вселять уверенность в любимых даже тогда, когда обоим смертельно страшно. Амайя не позволила. Вымученно посмотрела на меня и перебила уставшим тоном: — Не сейчас, Рэнн. Не сейчас.       Силой притянул её к себе. Конечно, первым порывом непокорной было сопротивление, но после обессиленная Ами сдалась, опустила голову мне на плечо и притихла. То ли силы закончились у строптивой, то ли поняла наконец, что переживает здесь не она одна. А вместе переживается чуточку легче.       Так, обнявшись, молча и без сна мы просидели немыслимое количество времени. Гнетущая тишина всё больше давила на сознание, и я решил заговорить первым. — Как дочку назовём?       Амайя немного приподнялась, посмотрела на меня в недоумении, пытаясь понять, какого хера я решил, что сейчас самое время это обсудить, а, увидев на моём лице не меньшую тревогу за ребёнка, тягостно выдохнула и вновь облокотилась об меня. — Мы назовём её Скайлер. Ты будешь звать её Скай.       И тут я ахуел… Откуда она узнала? — Так… так я мечтал назвать своего сына. Скай.       Равнодушно хмыкнула. — Прости, сына не получилось. Будешь звать дочь.       Прости? Простить за самый бесценный подарок в моей никчёмной жизни? Резко поднял её лицо на себя. — Но откуда ты узнала?       Опустила голову обратно и тихо прошептала: — Не спрашивай.       «Не сейчас», «не спрашивай» — Амайя в своём репертуаре. Даже находясь в моих объятиях, она умудряется отдаляться, будто между нами километры. И я, блять, понятия не имею, откуда ей известно то самое имя! Ведь я никогда ей не рассказывал о Скае. Он был самым верным и преданным моим другом с детства. Почти-что братом. Я любил его. Действительно любил. А он в тот раз так и не выбрался из плена орков. Тогда-то я и решил, как назову своего сына.       Амайя так и продолжила сидеть на мне боком, облокотив голову о моё плечо, и оглушительно молчать. А я, дав ей немного времени на тягостные размышления, принялся отвлекать её от тревожных мыслей, задавая массу вопросов, на которые она вынуждена была отвечать.       Так, не спеша и по порядку, Амайя поведала мне всё, что происходило в избе орков после моего отлёта. И, несмотря на то, что она довольно скверно понимает язык орков, ей всё же удалось что-то разобрать. Как оказалось, смышлёные бабы-орки решили выдать Амайю за мёртвую. Прибывшему патрулю орков наглядно показали, что они вовсе не предательницы родины и немедленно собираются сжечь труп недавно родившей мёртвой эльфийки. Те в свою очередь не стали возражать, так как имели чёткий приказ как можно скорее найти и привести существо моей крови. Следовательно, меня или ребёнка. А уже родившая Амайя, к счастью, была им не интересна, особенно, когда я с малышкой где-то рядом. К тому же, сожжение тела эльфийки, что поставила на колени всё их государство, оркам показалось даже символично, ведь эльфы никогда не сжигают своих усопших. А тут что-то вроде надругательства над телом Королевы эльфов. Ублюдки!       Уже к середине сбивчивого Амайиного рассказа я понял, что вовремя, я чертовски вовремя отвлёк на себя патруль орков. Иначе мою Незабудку действительно могли сжечь. А ангел вовремя появился и забрал нашу девочку. Оставаться со мной ей было опасно.

***

      Время неумолимо шло, а мы тихо беседовали до тех пор, пока за пределами пещеры не послышался посторонний звук. Испуганная Амайя мгновенно потянулась к моему мечу, а я, укоризненно глянув на неё, отодвинул её протянутые руки, схватил меч и, усадив Незабудку рядом, поднялся проверить, в чём там дело.       Это был наш долгожданный гость. Ангел по имени Сэм прибыл вернуть нам дочь. Крупный, хорошо слаженый мужчина в светлых штанах и такой же тунике с нагловато-добродушной улыбкой без спроса прошёл мимо меня вглубь пещеры и присел рядом с моей Амайей. А она вся заискрилась, засветилась от счастья. Незнакомец передал ей нашу спящую дочку, завёрнутую в чистое покрывало. Амайя же с непередаваемой жадностью разглядывала девочку, не обращая внимания ни на кого вокруг. Но, как только ангел собрался уходить, она, резко ухватив за руку, остановила его. Мужчина повиновался, вновь опустился на колени рядом с ними. Я же настороженно наблюдал за происходящим со стороны, но пока не вмешивался. Однако далеко тоже не отходил. Хуй его знает, что на уме у этого «посланца небес».       На вопрошающий взгляд ангела Амайя проникновенно, с благодарностью произнесла: — Спасибо, что спас нашу дочку. Снова. —Снова? Это что ещё за хуйня такая? Снова… И когда он только успел? Я ведь с самых родов от дочери не отходил! Незнакомец обольстительно улыбнулся в ответ. И вот нехуй вот так вот улыбаться моей женщине! Я подошёл к ним на несколько шагов ближе, но эти двое, увлечённые друг другом, и не заметили меня. Амайя, лучезарно улыбаясь, продолжила: — Это папа тебя отправил?       Хрен пойми кто пуще прежнего заулыбался в ответ. Ещё немного в том же духе, и скалиться он будет уже беззубой улыбкой. — Нет. В этот раз это была только моя инициатива.       Да ну нахуй, инициативный ты наш! Слюни свои подбери! Это моя женщина! Я бесцеремонно подошёл к ним вплотную и тоже присел рядом на корточки, сверля бесстрашного красноречивым взглядом. А тот, заметив мой недвусмысленный посыл, нисколько не смутился и осмелился погладить мою спящую дочь по щеке со словами: — Береги её, Амайя. В ней наше будущее.       Амайя, чтоб её, в миг забыв все горести и печали, расплылась в обворожительной улыбке. — Обещаю.       Ну, всё! Пора прерывать непозволительно проникновенный зрительный контакт между этими двумя, пока они не потребовали уединиться. Взгляды, будто их что-то связывает, что-то из прошлого, что-то личное… Узнаю — убью гниду! Надо будет — и на небе его достану и заживо спалю!       Перехватил руку, ласкающую щёку моей дочери, и ухватил в крепкое рукопожатие со словами: — Мы тебе безмерно благодарны, — рывком поднял ангела за собой на ноги, — но тебе пора. Маме и ребёнку нужно отдохнуть.       С этими словами я бесцеремонно выдворил наглеца из пещеры, а он, иронично ухмыльнувшись напоследок, похлопал меня по плечу и загадочным тоном произнёс: — Пока она твоя, но это ненадолго. Насладись этим временем сполна, демон. Потом будет поздно, так как она станет моей.       Едва договорив свои угрозы, ангел взметнулся в кроны деревьев, а я так и остался, охуевший с его наглости, смотреть в небо и пытаться разгадать смысл его слов. Кто моя ненадолго? Амайя? Пусть только попробует свои яйца подкатить… Ушлёпок! Может, полететь за ним, догнать и доходчиво объяснить уёбку, чья она? Объяснять-то я умею… Как-никак, в Терказаре вырос. Обернулся и тревожно глянул на вход в ущелье. Нельзя… мне никак нельзя оставлять своих девочек без присмотра. Ничего, шар круглый, ещё свидимся…       Позже, когда Амайя вдоволь наобнимала и нацеловала малышку, жадина таки позволила и мне недолго подержать наше солнышко, а я, тихо укачивая Скай, не удержался и спросил: — Снова? Ты сказала ангелу, что он спас нашу дочь снова. А когда был первый раз?       Амайя сначала игриво рассмеялась, саркастично подметив, что уже как десять минут ожидает от меня — ревнивца — этого вопроса, а после, заметно похмурев, будто вспомнив о чём-то неприятном, глухо произнесла: — Первый раз был, когда я направлялась на аборт. — От услышанного на доли секунд замер в оцепенении, крепче прижав к себе малышку и уставившись на Амайю охреневшим взглядом. — Он спустился с небес и остановил меня. Переубедил. — Сделав паузу, Амайя усмехнулась такой жуткой ухмылкой, что это больше походило на болезненный оскал, от которого стыла кровь. — Объяснил, что ребёнок не виновен в грехах родителей.       Не подняв ни одной руки, Амайя хорошенько замахнулась одними лишь словами. Но удар ещё не долетел до адресата, и я, захваченный эмоциями, не дав ей договорить, успел, перебил и с укором спросил: — Ты хотела сделать аборт? Ты была под кайфом?       Амайя, решительно вздёрнув подбородок, с вызовом посмотрела на меня и без доли раскаяния выпалила. — О нет! Я была в завязке уже как месяц, но очень далека от трезвого рассудка. В то время меня опьяняла ненависть к тебе.       Я получил свой удар. Ментально пополам согнулся. Метко ударила под дых, чтобы все внутренности в узел. Прищурился, подходя к ней ближе, и присел рядом, остро чувствуя, как разъедает внутренности от разочарования. В себе. В том, что стало с нами. Значит, где-то не смогли, не дотянули. Смотрит на меня с нескрываемым упрёком и, гордо расправив плечи, с вызовом ждёт ответный удар. Но его не последует. Довольно войны. — Знаю, что это просто слова… Прости.       На лице удивление, а в глазах упрёк сменил взгляд раненого, измотанного зверя. — Не просто… Простила.       Если бы в тот роковой день ангел не остановил обезумевшую от ненависти ко мне Амайю, в этом была бы и моя вина. Корчась в болезненных муках совести, с давящим раскаянием посмотрел на спящую малышку у меня на руках. Мы оба совершили много непростительных ошибок. Но нам ещё не поздно начать их исправлять. Амайя — моя сильная девочка — начала чуть раньше, а теперь и мой черёд.