Власть во имя всевластия

Теплый луч солнца проник сквозь неплотно зашторенные портьеры и упал сначала на небольшую фарфоровую вазу с прекрасно пахнущими желтыми хризантемами, а потом и на зеркало в полный человеческий рост с позолоченной рамой. Он отразился от идеального стекла и попал на щеку Матильды. Лучик пополз дальше и вскоре уже щекотал своей яркостью ее глаза. Чихнув, она проснулась. Оглядевшись, Матильда села на кровати и, откинув одеяло в сторону, встала босыми ногами на холодный мрамор. Ее прошиб озноб. Но она не стала снова забираться в кровать, встала и подошла к зеркалу, потирая спросонья глаза. На ходу она схватила с тумбы один из многочисленных хрустальных флакончиков и, подойдя к зеркалу, открыла его. Светлая, почти прозрачная жидкость вылилась на подставленную ладонь, и в воздухе разнесся запах роз. Матильда поднесла ладони к лицу и аккуратно смазала его жидкостью, следя, чтобы ничего не пролилось мимо. В большие белоснежные двери сначала коротко постучали, а потом они медленно открылись, и в комнату зашла девушка лет семнадцати, не больше, с копной серых волос, убранных под белый чепец, и милыми чертами лица.  — Госпожа, — девушка немного склонила голову и продолжила: — С добрым утром, госпожа. Вам помочь одеться?  — Да, — холодно бросила Матильда и на мгновение прикрыла глаза. — Да, Марта.  — После завтрака Вас зовет к себе Его Величество, госпожа, — Марта еще сильнее опустила голову и ее щеки на миг покрылись легким румянцем.  — Хорошо, — едва сдерживая стон бессилия жестко ответила Матильда и отвернулась от своей служанки, разглядывая через большое окно сад, где медленно, словно в свое удовольствие, гулял тот, к кому действительно хотелось идти после завтрака.

***

Максимилиан нервно теребил гусиное перо, сминая его то пальцами левой руки, то пальцами правой. Первый министр и министр финансов напряженно сидели в мягких, обитых бархатом, креслах и аккуратно поглядывали в сторону своего короля, надеясь на его лояльность, что, в общем-то, не было ему присуще.  — Ваше Величество, — наконец не выдержал первый министр и заговорил. — Эту проблему все-таки придется улаживать. Крестьяне более, чем недовольны. Если мы еще больше будем повышать налог на жизнь, то будут недовольны не только они — поднимется знать. И тогда, Ваше Величество…  — И тогда, Ваше Величество, мы уже не сможем ничего сделать, — покачал головой Николо Амбассадор, поджимая бледные губы в тонкую полоску. — Вас могут…  — Заткнитесь, — угрожающе тихо прервал министра по финансам Максимилиан. — Вы прекрасно знаете, что я не пойду на те уступки, которые предложили Вы, а тем более… — король еще больше нахмурился и меж его бровей залегла длинная и глубокая складка, взгляд вмиг похолодел. — Тем более мой брат. Пока король сидел с опущенной головой, Марко Сизанди, — старик лет шестидесяти с седыми волосами по плече и глубокими морщинами на лбу и щеках, — и Николо Амбассадор, — мужчина средних лет с иссиня черными волосами, — печально переглянулись. Они еще не успели рассказать Его Величеству всей сложившейся ситуации, а он уже не был готов их слушать.  — С точки зрения политики, — медленно начал говорить первый министр. — Введения такого налога, как налог на жизнь, было весьма…  — Неосмотрительно, — попытался подобрать как можно более мягкое слово Николо.  — Хватит, — буркнул Максимилиан, резко вставая из-за большого дубового письменного стола. Министры были вынуждены тут же вскочить со своих мест. — На сегодня хватит всех этих проблем. Старик осторожно вздохнул, — на столько осторожно, чтобы его не смог услышать вездесущий король, — и первым вышел в распахнутую дверь королевского кабинета.

***

Утренний воздух насквозь пропитался ночной влагой. Филипп брел по запутанным дорожкам королевского сада и чувствовал себя счастливым. Вернее, даже не так. Он чувствовал, как скоро будет счастливым, и это его порядочно веселило. Он взглянул на окно комнаты Матильды и ухмыльнулся. Бедная пташка в золоченной клетке с немилым хозяином. Хотя, сказать по правде, ему далеко не было ее жаль. Вряд ли она это когда-нибудь поймет, тем лучше. Длинные волнистые кудри рассыпались по плечам, ветер слабо охлаждал разгоряченное вином тело, и Филипп постепенно начал вновь ощущать себя человеком. Из-за ближайших кустов показался Генри, и Филипп радостно улыбнулся. Сущий ребенок, — пронеслось в голове гвардейца, и он едва смог сдержать усмешку.  — Генри, — Филипп был вне себя от счастья — день начинался как нельзя лучше.  — Ваше Высочество, — хмыкнул тот, останавливаясь в паре метров от принца.  — Наконец мы с тобой нормально поговорим, Генри, — переход настроения Филиппа с радостного на озабоченно-серьезный произошел столь стремительно, что Генри нахмурился. — Я дам тебе письмо, и ты его обязательно прочтешь. Завтра, как угодно, но ты расскажешь мне все, что думаешь о том, о чем говорится в этом письме. Сказав это, герцог Леройский достал из широкого рукава аккуратно сложенное письмо с королевской печатью. Генри нехотя взял. Черт бы его сожрал! — мысленно негодовал гвардеец, смотря в самые хитрые глаза на свете.  — Конечно, Ваше Высочество, — и все же он не смог ему перечить.  — Что ж, ты можешь идти, — холодный голос резанул по ушам, а улыбка герцога заставила Генри тут же откланяться. Филипп остался доволен этой встречей. Отдав Генри письмо, он надеялся удивить старого королевского сторожилу. Всё же как никак такие огромные деньги и привилегии должны будут его завлечь. Такова была одна из мыслей Филиппа, когда он заметил идущую к нему через весь сад Марту.