Власть во имя всевластия

Генри задумчиво почесал подбородок, делая очередной глоток красного вина из королевских погребов. Перед ним лежало раскрытое письмо Его Высочества, заставляя напряженно думать. Красивые витьеватые буквы превращались в ужасные слова. Настолько ужасные, что, если это письмо найдут у Генри, его сразу же повесят. Угораздило же связаться с герцогом, — уныло думалось Генри, пока он сжигал небольшое письмо — Его Высочество был немногословен, — Генри надо будет быть столь же кратким в ответном письме. Ничего более абсурдного в условиях диктатуры гвардеец и представить не мог. Идея герцога казалась совершенно невероятной, и участвовать в этом точно не хотелось. Закурив одну из подаренных на прошлые именины сигар, Генри стал обдумывать свой ответ. Он взял небольшое, порядком потрепанное гусиное перо, покрутил его двумя пальцами несколько раз и, достав желтоватую бумагу и старую чернильницу, принялся за ответное письмо. Оно было готово ближе к часу ночи и для того, чтобы его написать Генри пришлось перевести три листа бумаги, два пера и почти всю чернильницу — нужный слог и необидные для брата короля слова нашлись не сразу. Потирая болящие от усталости глаза, Генри со вздохом откинулся на спинку стула. Одинокая свечка почти догорела, и Генри собрался ложиться спать; аккуратно запечатал письмо, спрятал все, чем пользовался: испорченную бумагу, перья, перочинный ножик с инициалами «Эл.К.Л.», выгравированными на серебре ручки элегантными буковками, и чернильницу. *** С самого утра он не мог найти себе покоя. Отдавать письмо с отказом участвовать в заговоре было не то, чтобы страшно, скорее Генри пытался предугадать реакцию Его Высочества и никак не мог этого сделать. Если реакцию его старшего брата мог заранее знать даже самый неискушенный в политике и интригах человек, то то, как поведет себя Филипп, было сложно сказать даже первому министру Сизанди. В разное время на один и тот же вопрос он мог отреагировать совершенно по-разному. Это заставляло Генри беспокоиться. Не бояться за свою жизнь, нет. Но вряд ли герцог будет кардинально менять политику своего старшего брата, скорее он просто избавиться от влияния Максимилиана на себя. Эта перспектива развития будущего не выглядела лучше настоящего. Генри устало качнул головой и вышел в коридор. Казармы, отведенные королевской гвардии, стояли ближе всех ко дворцу, рядом с большим парком, переходящим в темный еловый лес. Это место было отделено от основных мест расположения частей и выглядело отчужденно, уныло и запущенно. Почти все стены заросли плющом, который имел обыкновение цвести в первую половину июля белыми и розовыми колокольчикообразными цветками с перепонками; крыша поросла чуть желтоватым мхом и отдавала сыростью; а железные двери так заржавели, что теперь нельзя было сказать из какого металла они сделаны. Генри сразу вышел в заднюю часть королевского парка, туда, куда обычно не заезжали даже во время охоты, и, бегло осмотревшись и перезарядив на всякий случай револьвер, побрел по протоптанной тропинке в сторону королевского дворца, который, впрочем, выглядел намного лучше остальных зданий лишь с фасада. Его стены, окромя передней, покрыл тонкий слой коричневой, периодически отслаивающейся плесени, оконные рамы набухли и от былого могущества остался лишь кортик на северной стороне со статуями вместо колонн. Но даже он грозился скоро начать рушиться, тем более, что носы у прелестниц статуй-нимф уже начали сыпаться и, когда долго не было дождя и ветра, можно было увидеть небольшие, едва, но заметные горки осыпавшегося известняка. Пройдя первый, некозистый фонтан, Генри вышел на центральную часть парка. Он кивнул стоящим по бокам главной аллеи гвардейцам, и те, завидев капитана, вытянулись, взяли оружие и отдали честь. Генри довольно улыбнулся. Единственное, что было нормального состояния в этой стране — это армия, и то она требовала более рациональных реформ, нежели те, которые вводились новым королем. Но Генри в его положении не пристало жаловаться. Он повернул с главной аллеи и вышел на те дорожки, на которых он вчера встретил Его Высочество. Гвардеец ненадолго остановился и покрутил головой в разные стороны. Дальше он шел медленнее, то заходя за большие розовые кусты, то выходя на небольшие открытые пространства. Вскоре где-то впереди показались сначала большие и пушистые перья, потом и широкополая шляпа, а совсем скоро перед гвардейцем лет пятидесяти уже стоял молодой герцог Леройский, с улыбкой на губах и блестевшими от счастья глазами. Генри едва сдержал вздох облегчения — в таком расположении духа Филипп не будет крушить и ломать все попадавшееся ему под руку. Впрочем, он так никогда не делал, это скорее была прерогатива его братца.  — Ваше Высочество, — Генри слегка наклонил голову в знак приветствия, но тут же выпрямился во весь свой невысокий рост. — Я принес ответ на Ваше письмо, Ваше Высочество, — он протянул герцогу конверт без печати, и тот, щурясь от яркого солнца, светившего прямо ему в глаза, незамедлительно взял конверт и положил его в широкий рукав камзола.  — Благодарю, Генри, — усмехнулся герцог, тут же развернулся и пошел прочь из сада. Генри взлахматил волосы, оглянулся вокруг, — с Его Высочества станется устроить засаду, — и пошел в сторону конюшен. Эти отдельно стоящие постройки нельзя было назвать новыми или хотя бы хорошо сохранившимися. Балки просели, из-за постоянно замерзающего зимой грунта стены покосились, и крыша приобрела волнообразный вид. Королевскими конюшнями это назвать было сложно. Подойдя ближе к ним, Генри кликнул конюха.  — Да, сэр? — протороторил мальчуган лет семнадцати.  — Подготовь мне лошадь, — незамедлительно ответил гвардеец, собираясь отправиться в столицу. Она располагалась милях в пяти от дворца и выглядела немногим лучше близ лежащей деревни. Хотя и заманивала многих людей, которые ехали туда и надеялись на зарплаты бóльшие, чем в провинции, а находили они там по большей части только голод и возможность быстрее умереть, хоть и в лучших условиях.  — Генри! — сбоку послышался знакомый голос, гвардеец обернулся и тут же замер. — Никак не думала, что найду тебя здесь! *** Приехав в город в полном молчании, Генри и его спутница незамедлительно спешились. Здесь не любили, когда кто-то занимал много места на улице и ездил верхом. Таких обычно закидывали грязью.  — Что ты здесь делаешь? — добравшись до таверны на набережной, в которой подавали вкусную только что выловленную рыбу, резко спросил Генри. Девушка, скрывающая свое тело и лицо под тяжелым черным плащом с капюшоном, молча села за освободившийся столик на двух персон у слегка заляпанного окна.  — Я приехала не по собственной прихоти, Генри, ты же знаешь, у нас так не принято, — она гордо вскинула подбородок, но капюшон не сняла, хотя теперь можно было разглядеть ее белый накрахмаленный кружевной воротничок с золотой вышивкой.  — Что не принято? — нахмурился гвардеец, тоже присаживаясь и подзывая к себе девушку, которая тут же принесла ему большую кружку золотистого пива.  — Я погляжу, ты здесь завсегдатай, — усмехнулась девушка, но тут же стала серьезней и продолжила: — Не принято выражать свою волю.  — Тебе это должно быть не знакомо, — буркнул Генри.  — Отчего же? — искренне удивилась его сопровождающая. — Я никогда не проявляла свои желания. Во всяком случае, — тут же поправила себя она. — Их никто никогда не замечал.  — Неужели сейчас ничего не изменилось?  — Пока еще нет, но возможно… — она сделала паузу и тоже подозвала официантку в коротеньком синем платьице и черном фартучке. — Я буду осетра, — официантка заверила, что все скоро будет готово, и поспешила как можно быстрее удалиться. — Я тут что появилась, — хмыкнула девушка. — не подскажешь, как во дворец сквозь твою армию неподкупную пройти? Генри молчал очень долго. Уже и осетра принесли, и девушка полпорции съела, а он все хмурился. Хмурился, да молчал. Наконец, качнув головой, он коротко ответил:  — Я предупрежу их. Когда?  — Через три дня. У меня еще дела в городе.  — И как тебя назвать?  — Скажи им, что придет девушка по имени Элизабэт. Если спросят фамилию, то я Бенфоль.  — Бенфоль? Серьезно?  — Да, и еще, — она доела осетра, отложила приборы и, поправив плащ, продолжила: — Скажи там, чтобы ожидали новую горничную. Тебе же нетрудно будет это устроить, верно?  — Да… мадемуазель, — тут же ответил Генри, хотя прекрасно понимал, что в такие дела он вмешиваться права не имеет.  — Итак, — она встала, кинув на стол мешочек с золотом. — Через три дня рано утром. Ждите, Генри. *** Он вернулся во дворец ближе к вечеру, застав у казарм свою дочь, что неприметно стояла у их входа, не имея возможности войти во внутрь.  — Агнесс? — Генри слегка нахмурился, но не стал выражать недовольства.  — Папа, — вздохнула белокурая девушка, подходя ближе и тепло обнимая отца, которого не видела почитай уже месяца два.  — Что-то случилось?  — Нет, но, — Агнесс запнулась, опуская взгляд вниз. — Во дворце сегодня переполох. Думали, королева рожает. Но опять ошиблись. А Его Высочество то чернее тучи, то как-то неестественно веселый, его сегодня все стороной обходили. Пап, — она несмело посмотрела в глаза своего отца. — Это из-за нашей семьи?  — Не думаю, милая, — Генри нежно погладил по голове дочку и открыл двери в казармы.  — Поклянись, что они тебя не тронут.  — Не беспокойся, Агнесс. Что бы ни делала королевская семья нас с тобой они не тронут.