Чужая земля

Лену приснилась мать. Красивая и молодая. Белая кожа, каштановые волосы. Тонкие черты лица. Но красота эта была холодная. Чужая красота, неестественная. Маленькая комната сияла солнечным светом, а за окнами ходили страшные черные мужики. Они опять пришли убивать его. — Ну ты же знаешь, что это необходимо сделать. Тебе все равно придется! — спокойно говорила мать, предлагая ему самопал. — Если тебе слишком страшно, я сама могу нажать на курок. И он тоже знал, что застрелиться придется. И Лен плакал во сне. И проснулся… Сердце болело, и голова была тяжелая. Уже рассвело и он вышел во двор в туалет. Стайка молодых ребят, все голые по пояс, коротко стриженые, шумные смолили лодку. И глядя на их плоские, пока еще безволосые тела, Лен вспомнил баню, вспомнил, что было вчера вечером, и острый приступ страха взорвался в его сердце и душной волной затопил все тело. Ему стало дурно, и он подошел к старой деревянной бочке с водой, чтобы освежиться, но вода вся зацвела жирной ядовито-зеленой плесенью. Дикое чувство паники усилилось, и он сел на лавку. Он чувствовал, что совершил нечто непростительное. Нечто такое, после чего уже не было возврата. Ему словно бы отрубили руку, приговорив всю оставшуюся жизнь ходить с обрубком. Или обожгли лицо кислотой… Ослепили… Он силился найти хоть какое-то оправдание своему поступку, но ни одна мысль не приносила ему спасения. Хуже того — он вспомнил, как наслаждался влажным, упругим телом Мая, и от этого ему становилось еще хуже. Сомнений никаких не оставалось — он любит эту мерзость, ему нравится это извращение. То, что у других вызывает приступ рвоты, ему сладостно и приятно. Лен хотел плакать, но слез не было. Прошли два мальчика по дороге. Они были чисты и светлы. Прошла женщина с ребенком — и она была прекрасна и далека от всяких извращений. Прошел парень с девушкой — и по их лицам было видно, что они даже и не подозревали, что можно… Что есть на свете такая грязь, как двое парней… в бане… словно… крысы… Весь мир был красивым, чистым и правильным, и только он один изуродовал себя этой вчерашней мерзостью. Пришел вдруг Голик. Рыжий, в распахнутой рубахе, с соломинкой в зубах. «Ну, вот и все! Вот уже и пришли за мной! Вот он все обо мне знает! Все вчера видел в окошко! Щас начнется!» — Привет, Лен! Как дела? Дай лопату штыковую! — улыбнулся Голик. — Брательник копал вчера и так рванул, что переломил лопату-то! Представляешь, сила какая?! «Проклятый дурак! До лопаты ли мне сейчас?! Что мне твоя лопата, когда у меня сердце с ума сходит?!» Дрожа от ярости, Лен протянул ему лопату. — Ага! Спасибо! Да мы куст смородины все выкопать никак не можем. Выкопаем, принесу назад лопату. «Какая смородина? Что он несет?! Он знает или не знает?! Зубы заговаривает мразь!» Лен зашел в дом и скрючился на кровати, но лежать было невозможно. Мысли гудели и все гнали его куда-то. Сегодня был у него выходной, но он все равно пошел на работу. Слонялся по окопам. Смотрел на людей. Даже пытался выпить чаю в душной каптерке. Он думал, что люди помогут ему, развеют его тяжелые мысли, но ему становилось только хуже. Люди были беззаботны. Они все были заняты чем-то омерзительно ничтожным, глупым. Какими-то унылыми бытовым проблемами. Ему все хотелось признаться… Попросить помощи. «Мне плохо! Мне правда очень плохо!». Но… он так и не решился это сделать. Потом ему пришла мысль об одиночестве. Тишина должна была помочь, и он пошел в лес, прочь от людей. Среди людей ему было только хуже. Но и в тишине леса он не нашел успокоения. Здесь тоже было плохо… Тяжко по-своему. В тишине мысли становились еще ярче, еще гуще и сильнее, и это изматывало его. Он не мог находиться среди людей, но и одному ему было плохо. Уткнувшись лбом в березу, он чувствовал, как в верхушках деревьев ветер гонит облака по голубому небу. Слышал перестук дятлов и скрип ветвей… Он совершил самое мерзкое, что только мог совершить мужчина, и за это его ждала расплата. Расплата! — Удавиться… Удавиться бы мне… — прошептал Лен вслух и осмотрелся в поисках хорошего ветки, которая бы выдержала его плоть. — Жирко удавился… Что ж! Наверно, и мне пора. Да, пожалуй, пора. Но Жирко напился, чтобы было не слишком страшно. Да. Надо бы раздобыть бутылку Дубины. Напоследок… И веревку еще. Сердце тянула изматывающая тоска, и он пошел домой, но не потому, что хотел, а чтобы сделать хоть что-то. Неприятная сердечная дрожь не позволяла ему расслабиться и усидеть на месте. Когда он шел и смотрел по сторонам, его вроде бы отпустило, но как только он увидел почерневшие доски дома в жгучем сиянии заката, беспокойство набросилось на него с новой силой. С улицы прилетел шум шагов и голосов большой компании. — Вот это точно за мной! — прошептал Лен. Но молодежь, парни и девушки, прошли мимо, в сторону реки. Лен сел на лавку и закрыл глаза. — Я не должен думать о нем! Не должен! Не должен! — все шипел он. Но чем больше он повторял это заклинание, тем невыносимее и ярче оживал образ Мая в его воспаленном мозгу. — Что мне делать, чтобы не думать о нем?! Мне нужно расслабиться. Да, я расслаблюсь и приму решение! Лен зажмурился и сглотнул. — Лен! Лен вздрогнул всем телом и вскочил. «Господи! Он еще красивее, чем вчера!» — изнывая, ужаснулся Лен. Они замерли, смотря друг на друга. Чувствовалось, что Май приготовил некую речь, но реакция Лена смутила его, и Май остолбенел. — Я тебе хочу сказать… — начал Май, понимая, что не сможет высказать мысль до конца. — Нет! Ты постой! Это я тебе хочу сказать! — перебил Лен. Май покорился. — Я хочу тебе сказать, что ухожу. Навсегда! От тебя. Э… Мы… Это… Ты это все забудь. Баню забудь и все… В общем — все! Понял?! Ты меня не знаешь, и мы… «А ты убей его! — завизжала истеричная мысль. — Возьми и убей! Видишь, какой он красивый?! Какой добрый, нежный, милый! Думал о тебе все это время. Сам пришел. Хочет дружить. Надеется. А ты и убей его! Соверши самую страшную мерзость в своей жизни! Сделай то, за что тебя никогда-никогда не простят! Чтобы все сразу поняли, какой ты ублюдочный выродок!» — Лен… — побелевший Май сделал шаг перед. — Не подходи! Не подходи, а то я рожу тебе разобью! «Убей! Убей-убей-убей-убей! Уничтожь эту красоту! Ведь ты урод! Урод! Омерзительный!» — Я не гомосек! Ясно?! Проваливай! Я видеть тебя не могу! «Грешник! Мерзкий грешник!» — Вали с моего дома! У меня руки чешутся раскровить твою вонючую смазливую мордашку, урод! Свалил! Ну! Вали! Оглох?! « — Грешник! Грех! Уродство! Смерть! — Хватит! — Убей-убей-убей-убей! Омерзение! — Мне страшно! Пожалуйста! Не надо! Умоляю! — Тра-ге-ди-я! И-хи-хи! Убей! Что еще может такое ничтожество, как ты?! Только совершать такую мерзость!» Май молчал пораженный. Убитый. — Уйди! Прошу тебе по-хорошему! — взмолился Лен. — Уйди!!! — взвизгнул он, не выдержав, и сам бросился бежать. — Лен! — всхлипнул Май, но Лен уже убежал в лес.