Чужая земля

Кевин сидел на полу в углу и смотрел, как Железный Ган работает за столом. Тяжелые грозовые тучи украли жаркое золото заката. Горячий штормовой ветер бил в лицо, поднимал пыль с дороги. Потемневшие деревья тревожно шумели. Среди домов и на огородах еще виднелись огоньки фонарей — люди до сих пор приводили деревню в порядок после набега лысых уродцев. Бэнни спал, тяжело сопя и жалостливо постанывая во сне. — Что ты делаешь? — спросил Кевин, глядя на глубокие морщины Железного Гана. — У приличных людей принято говорить Вы старшим… — не отрываясь от бумаг, буркнул Железный Ган. — Почему? — искренне не понял Кевин. — «Вы»? Хм… — Так будет вежливо… Кевин не моргая смотрел на карие глаза под густыми черными бровями. — Ну… Вы… что делаете? — Работаю с бумагами. Кевин встал и подошел к столу: — И вы все понимаете, что тут нарисовано? — А сам-то как думаешь? — Вот это что? — Кевин взял первый попавшийся листок. — Руки! — Железный Ган больно шлёпнул ему по руке и вернул листок на стол. Утопил хоботок ручки в чернильницу и наполнил ее иссиня-черной жидкостью. Кевин нахмурил свои соболиные брови и почесал ушибленную руку. — Это — смета на строительство дополнительных смотровых вышек. — Что такое «смета»? — Особый расчет… Сколько нужно материала, человеко-часов, инструмента, чтобы… — А-а-а! — перебил Кевин. — Это вы строите эти дурынды, чтобы залезть на них и следить… Если эти страхоморды опять прибегут, да? — Ты прямо у меня гений, — усмехнулся Железный Ган. — Но ведь не поможет, — передразнивая его, усмехнулся Кевин. Железный Ган тяжело вздохнул, взял стальную кружку с давно остывшим чаем и задумался о своем. — Не поможет… — тихо повторил он. — Полностью угрозу не снимет, но все же оборону улучшит. — А если не поможет — зачем делать? — Люди напуганы. Они хотят видеть хоть какие-то дополнительные меры безопасности. Вот мы и… Принеси-ка мне чаю! — А вот знаете что?! — прищурился Кевин, подавая полную кружку. — А хотите честно скажу? — Скажи, — по-отечески вздохнул Железный Ган. — А вот вы говорили, что я глупый! А ведь и вы тоже… глупый! — глаза Кевина блеснули. — Интересно, — приподнял брови Железный Ган. — Глупый-глупый. Вот ты тут начальник, самый главный среди всех, а между тем все дома спят и отдыхают, а вы бумажки перекладываете. Сейчас уже ночь, и вы еще до утра будете так сидеть. — Придется… Так в чем же глупость моя? — Как в чем?! Разве не ясно — умные отдыхают, а глупые работают. Они все смеются над вами сейчас! — А разве это плохо — работать на благо других? — Работать нужно на себя, для себя. А другие… Что другие? Разве они оценят? Разве в этом есть что-то хорошее — работать на других? Вот если бы я горбатился на кого-то другого — какое мне от этого удовольствие? — Тебе, может быть, и никакого, а вот я чувствую удовольствие. Удовлетворение от работы на благо общества. — Не понимаю… — нахмурился Кевин. — И не поймешь. Меня так воспитали. Все дело в воспитании… Сверкнула молния, и дикий грохот распорол черное небо. Кевин вздрогнул, и тут же за окнами зашумел теплый невидимый дождь. Разговор развалился, потух и исчез. Железный Ган пил чай, а Кевин сел на открытом пороге и засопел, глядя в непроглядную дождливую ночь. — Я к нему оком, а он ко мне боком! — усмехнулся Железный Ган. — Все в лес смотришь? Думаешь как бы сбежать? Это естественно, я тебя не виню, но отпустить не могу. По крайней мере пока. — Я хочу вернуться домой, в лес, но мне некуда, — тихо проговорил Кевин, и глаза его покраснели. — Там меня уже никто не ждет, никому я не нужен, а одному мне страшно. Железный Ган хмыкнул. Хмыкнул еще раз и вдруг снисходительно расхохотался. — В первый раз вижу Бешеного, который бы боялся леса! — Ненавижу тебя! — подскочил Кевин. — Урод! Ты урод! — и слезы брызнули у него из глаз. — Старый урод! Можешь только насиловать, потому что добровольно с тобой никто не ляжет! — Ох дитё-дитё, — хохотал Железный Ган. — Презираю тебя всей душой! Всей душой ненавижу! — вскрикнул Кевин, убежал в свою комнату и бросился на кровать. Железный Ган остался один в комнате. Дождь уже затихал, успокаивался. Он долго еще разбирал бумаги, что-то помечал на полях. Записывал в блокноте. Писал служебные записки-приказы, чтобы раздать их с гонцами прямо с утра. И только глубокой ночью он потушил свет, растянулся на кровати и глубоко вздохнул. Тело устало и хотело отдохнуть, но мозг продолжал работать. — Есть воровство на кожевенном складе! — прошептал он, массируя лицо. — Небольшое, но все-таки есть! И я даже знаю, кто это! Хотя по бумагам там чисто. Просто они первый сорт записывают как брак и продают по дешёвке между своими… Это Лабуня косая… Это… Что-то грохнулось на кухне. — Муська! Опять ты по столу лазаешь! Вот я тебя тапком! Шыть! — приподнялся Железный Ган. — Хотя — нет. Это не с кухни! Уже светало, и в сумеречном дверном проеме показалась фигура. — Пожалуйста… мне… очень… — фигура покачнулась и, обессилив, упала на пол. Железный Ган запалил великаний жир, и жаркий яркий огонек осветил… тонкую голую фигуру на полу с окровавленной рукой. Кровь была везде: в коридоре, на двери, на стене. — Что?! — вскрикнул Железный Ган — Что случилось?! — он поднял ватное тело Кевина и положил на кровать. — Я не знаю… Я не хотел… Больно! Очень страшно! Я не могу! Помогите! — Вскрыл вены?! — Железный Ган схватил его руку с окровавленным запястьем. Кевин всплакнул: — Я не хотел… Я испугался! Я не хочу умирать! Помогите! Умоляю! — Дура тупая! — выругался Железный Ган и накрахмаленной наволочкой перетянул парню руку. — Чем вены резал?! Где черный нож взял?! — Не… не резал… Так… — Как — так? Зубами?! Зубами разгрыз запястье?! Кевин кивнул. — Ох, полудурок! — мотнул головой Железный Ган, глядя на рваное запястье. Кровь уже остановилась и свернулась. — Куда вы?! — вскрикнул Кевин в ужасе. Железный Ган молча спустился в холодный подпол и принес ему большую кружку великаньей крови. — Не оставляйте меня, пожалуйста, одного! Я умру от страха! Умру! Я знаю! Я не хочу умирать! Выпив все, Кевин откинулся на подушки. Посеревшие пухлые губы его болезненно дрожали. Густые черные волосы пристали к потному бледному лбу. Его бил озноб страха и истерики. — Мне было одиноко! Невыносимо одиноко! Ведь я один! Совсем… Совсем один! И мне было так тоскливо, что я… Я… А потом я испугался! Так много крови! Стало очень страшно! Я же не умру?! Не умру, не умру??? — Не умрешь… — тихо ответил Железный Ган и убрал влажные локоны с его лба. — Мне очень страшно! Но великанья кровь уже действовала вовсю. Пульсирующая боль в разгрызанном запястье притупилась и стала терпимой. Озноб и судороги сошли на нет, остались только страх и паника. Но горячая кровь гигантов отогнала и душевный ужас. Он потерял силу и власть свою, и пришла усталость, а за усталостью — покой. И, прижимая к себе руку Железного Гана, Кевин не заметил, как заснул спасительным сном.