Чужая земля

Когда облако дыма от взрыва гранаты улеглось, Лео оглядел себя и понял, что произошло нечто дикое и непоправимое. Всё тело его посекло осколками, и кровавые маки расцветали и набухали повсюду — на руках, ногах, груди. Но хуже всего было то, что взрывной волной сорвало повязку с лица и ему нечем было заглушить удушающий смрад Поганых. — Накидывай! Накидывай ловчее! Ну! Манда лохорукая. Его окружили со всех сторон, но подходить вплотную боялись. Наставили на него штыки, целились из самопалов. Одному пацану доверили накинуть удавку на шею Лео, но руки у него тряслись от страха, и ничего не получалось. — Да не бои́сь ты! Не бои́сь! — крикнул Пыня, дымя самокруткой. — Он от запаха нашего еле живой! Накидывай ему, паскуде, на бо́шку! — Да мы и сами-то от твоего запаха еле живые! — не удержался Шипа. — Как портянки сымешь, так ажно слёзы из глаз! — и все, кроме Пыни, заржали. — Твоим бы языком да жопу брить — острый больно! — нахмурился Пыня. — Дай-ка! — и, нервным движением выхватив палку с петлёй, он с первого раза захомутал Лео. — Тащите его туды — к начальству. — Без тебя знаем! Раскомандовался! — опять заржали пацаны и поволокли Лео. Оставшись один, Пыня докурил самокрутку, сплюнул сквозь зубы и уже собрался уходить, как в хаосе разрушенной огневой точки увидел подошву ботинка. Отбросив несколько мешков с землёй, он нашёл Лена без сознания. — Ты чего удумал-то, э! — прикрикнул на него Пыня, вытащил из завала и разложил на земле. — Ты ж мне ещё банку Дубины должен! Ну-ка! — расстегнув на груди Лена рубашку, Пыня припал ухом к сердцу. — Стучит… Стучит, манда! Щас мы тебе, а то удумал, ишь чё! — достав маленький пузырек с особой вытяжкой из крови гиганта с добавлением смол и масел, Пыня поднёс его к носу Лена. Лен дёрнулся, застонал и открыл глаза. — Тяни! Тяни шибче! Осознав, что от него требуется, Лен зажал пузырёк в кулаке, сунул нос внутрь и стал дышать полной грудью, втягивая непередаваемый аромат ледяного перца. Голова приятно закружилась, щёки Лена заполыхали, глаза заблестели. Было такое ощущение, как будто в вены вплеснули кипяток. — Где?! — оглядываясь дикими глазами, спросил Лен. Рёбра слева очень болели, и ещё нога. Но волшебный аромат понюшки отгонял боль и делал её даже веселой — на время, конечно, но всё-таки. — Кто? — тоже чуть нюхнув из пузырька, спросил Пыня. — Май! Май! — крикнул Лен. — А он с тобой, что ли? — Второй номер он мой! Май! — Никого тут не было. Был только Бешеный. Мы его захомутали и утащили к начальству. И всё. Ну ты ещё был. Но тебя завалило. Я вот случайно углядел. — Май! — Да не ори ты, баламошка! Иди в госпиталь. Туда всех тащат — и раненых, и мёртвых! Во рванул, а! А спасибо сказать?! Эх ты — дроволом! — но Лен его уже не слышал. Здание госпиталя было двухэтажным. Первый этаж из камня, а второй бревенчатый, и крыша покрыта железом. В просторной ограде росло несколько старых сосен. Прямо на ржавых сосновых иголках лежали трупы и раненые. Мёртвые были прикрыты разными тряпками, простынями или просто одеждой. Некоторые лежали и просто так. Эти, не прикрытые, были страшнее всего: окоченевшие, с задранной одеждой, открывающей живот и рёбра — волокли за ноги, — со стеклянными глазами и глубокими разодранными ранами. Раненые стонали и ругались. Иногда из дверей госпиталя выходил доктор — крепкий лысый молодой человек. Осматривал живых и давал распоряжения. Внутри мест уже не было, люди лежали даже в коридорах. Медсёстры, похожие на доярок, в таких же белых халатах, бегали между телами, носили воду и бинты. Лен стоял у калитки, тяжело дыша. Он терялся. Он чувствовал, что его вот-вот выгонят, да и действие «великаньей понюшки» постепенно ослабевало, и он уже чувствовал приближение боли в избитом теле. Рёбра слева ещё болели, он чётко ощущал там трещину. Молча побрёл он среди суеты, со страхом вглядываясь в окровавленные раны, и, когда увидел светлые волосы Мая, то вздрогнул и закрыл лицо ладонями. Глотка онемела от спазма. Он не мог ни вздохнуть, ни сглотнуть. Запнулся о ногу мертвеца, упал на четвереньки и подполз к Маю. Май лежал почему-то на боку — глаза закрыты и немного запёкшейся крови в волосах. Лен взял его руку и прижал пальцы к своему лицу. — Ты не умирай, ладно?.. — с содроганием выдавил из себя Лен. — Чё ж умирать-то после боя? Во время боя ещё куда ни шло, а после боя умирают только дураки. А… А ведь ты же у меня не дурак… — и слёзы потекли. Крупные, огромные. Покатились по щекам. — А я всё-всё для тебя сделаю! Я всё отдам… — он понимал, что бредит, несёт чушь, но не властвовал над словами. — Правда, у меня ничего нету. Но я сам могу умереть за тебя. Я могу… Если надо, — и Лен заплакал. — Я же люблю тебя. Я никого никогда не любил, а тебя люблю. — Ну и лживая же ты сука! — совсем рядом прозвучал голос Маркуса. Лен замер и поднял на него невидящие влажные глаза. Да, это был Маркус. Прямо тут, перед ним. И только сейчас Лен осознал, что мир вокруг живёт и движется. Что люди вокруг. Что он стоит на коленях, целуя и прижимая руку Мая, и все — все! — вокруг это видят и слышат. — Отойдите! Отойдите немедленно! — разозлились подбежавшие медсестры. — Вот он, с контузией! Нашли! А то у меня одного не хватает по спискам! Я ему лёд к голове приложу, а ты беги за Пайсюком! А вы кто такие? Санитары? Нет?! Тогда покиньте территорию госпиталя! — Пойдём! — кивнул Маркус, и, схватив Лена за шиворот, потащил его за угол. Лен был в ступоре и никак не сопротивлялся. Маркус затащил его за угол госпиталя, завёл за деревянный туалет и ударом локтя в висок опрокинул в заросли крапивы. — Ну и чё ты? Чё ты мычишь-то, ублюдок?! — запыхавшись от злобы, спросил Маркус и двинул ему кулаком в лицо. Лен скрючился и закрылся руками. — Значит, не пидорасишь ты, да?! Значит, не занимаешься этим? Да? Жалкая ж ты скотина! — оборвав пучок молодой крапивы, Маркус принялся тыкать ею Лену в лицо. — Ну ничего, вот и вскрылась твоя тайна. А ты думал, я не узнаю? Твоё счастье, что я сегодня занят, но я к тебе завтра зайду. Завтра, слышишь? — и Маркус схватил Лена за шиворот. — Завтра тебя навещу, так что можешь расширительную пробку в жопу уже сейчас вставлять! От боли в пылающем лице Лен упустил момент, когда Маркус ушёл. Мыслей не было. Ничего не было, кроме усталости и боли. Не в силах подняться, Лен так и лежал на спине, глядя в серое небо. Холодный сырой ветер разгонял облака. Было по-весеннему прохладно. — Напился, что ли? — рявкнула на него медсестра. — Чего валяешься?! Как не стыдно? Лен встал кое-как и поплёлся на выход. Людской шум с дороги привлёк его, и, выйдя за ограду госпиталя, он тут же влился в толпу. Идти было недолго, народ сбивался в кучу около здания городского совета. Лен уже хотел исторгнуть своё тело из людской массы, как вдруг увидел бородатого Бешеного. Лео был привязан к позорному столбу, и если бы не ремни из великаньей кожи, рухнул бы наземь. Голову он держать уже не мог, изо рта текла густая пена. Кто-то из начальников что-то говорил, но Лен уже ничего не мог понять. — Ну, кто стрельнёт? — спросил коренастый Греж, командир одной из бригад группы быстрого реагирования. Народ замялся. — Есть мужики-то? Кто его стрельнёт? — с вызовом гаркнул Греж, постукивая плёткой по голенищу сапога. — Кто исполнит? — Да как-то… — Я стрельну! — вдруг неожиданно для самого себя откликнулся Лен. — Вот! Мужик! Трубу ему! Винтовка была уже готова. Заряженная, она лежала на куче мешков с песком. — Я их всегда ненавидел! — прошипел Лен, устраиваясь поудобнее и целясь прямо в грудь Лео. Увидев ружьё, Лео собрал в себе последние силы и выпрямился. Сглотнул, поднял голову. Холодные синие облака быстро летели по сияющему голубому небу. — Фрэя! Прости! Выстрел раздался неожиданно. — Ой! Опять стреляют! Не настрелялись ишшо! — дурным голосом заохала крепкая рябая баба. Оглушительно громко заревел напуганный младенец. Лео стал оседать и упал бы, но ремни держали его, и он только нелепо и неудобно осел и замер. Лен извлек гильзу и зачем-то сжал её в ладони. — Вот! Мужик! — одобрил его Греж и протянул пачку табака и литровую банку Дубины. Народишко стал рассасываться. Ушёл и Лен. Отойдя подальше в шумящий сосновый лес, он жадно и надолго присосался к банке. Дубина не обманула его, тут же по телу стал расходиться спасительный блаженный жар. Две очумевшие белки носились друг за другом по сосне, то ли дрались, то ли баловались. Где-то рядом стучал невидимый дятел. Лен сделал ещё несколько крупных глотков и, утерев рот, прошептал: — А Маркуса я убью, — он кивнул самому себе, глотнул еще и повторил: — Убью! Хватит! Пора уже.