Серо-жёлтое

Я долго был немощным и долго был могущественным, я ходил по мирам со спутниками и в одиночестве, я был всем, чем я могу быть. Теперь я очень давно сижу в полной темноте. Время без изменений, пространство без изменений, полная тишина. Это похоже на бесконечность, хотя конечно же, не она. Кем я стал за это время, я не знаю. Моя абсолютная память сохраняет этот дневник, как сохранила каждое мгновение прошлого, но уже бесконечно долго я пишу в нём одно и то же, про темноту, тишину, бесконечность и неизвестность. Мысли ходят сужающимися кругами. Чувств нет. Когда-то я совсем не мог выносить ожидание и неопределённость, я начинал сходить с ума, теряя все накопленные десятилетиями способы самоконтроля. Конечно, так было и в этот раз, и то, что осталось после этого гниения в болоте ужаса и отчаяния, и есть я, пишущий эти строки. Кроме прочего, когда-то я был демиургом. Я думал, это защитит меня от любой бездны, но я ошибался: чтобы создавать миры, мне недостаточно меня. Чтобы выстроить башню, помимо таланта архитектора, нужны камни. Чтобы создать самый простенький, нелепый, недолговечный мир, нужна память о том, что такое миры. Я помню всё, но это не та память, из которой можно строить новые миры. Мои воспоминания безжизненны. Я могу вспомнить десятки десятков зажжённых мною свеч, но я больше не способен создать новую свечу и новый огонь. Демиургов так мало не потому что создать новый мир так сложно. Да, создать устойчивый, сбалансированный, развивающийся мир, который будет жить и без демиурга — сложно. Создать плохонький мир, который рассыпется при пристальном взгляде, который умрёт и никогда не воскреснет, едва демиург отвернётся, который весь состоит из банальностей — для этого не нужно ни ума, ни опыта, ни воли, такие миры новоявленный демиург создаёт сотнями, едва научившись ходить. Но рождённый с даром демиурга действительно создаёт каждый элемент своего мира, даже если его свеча точь-в-точь похожа на тысячу расставленных вокруг свечей. Мне перестали сниться сны. Первое время я думал, что настоящее одиночество возможно только у того, кто с рождения никого не знал. В моей голове роились диалоги с друзьями, врагами, толпами и авторитетами, и ещё больше — с самим собой. Потом всё потухло. Сейчас я пишу огненные буквы в темноте, совсем не чувствуя адресата, и не говорю с самим собой даже через сны. Смешно, но моя последняя надежда на жизнь — это смерть. Я думаю, когда я начну умирать, мой инстинкт самосохранения хоть немного взволнуется и поднимет со дна спящие чувства. Может быть там, на пределе, я смогу в последний раз создать мир и снова почувствовать хотя бы на мгновения, каково это — быть живым. Главное, чтобы смерть пришла раньше, чем я полностью потеряю свою личность. Демиург, даже самый слабый и неумелый, никогда не бывает настоящим фаталистом. Чувство, что он может управлять мирами, рождается вместе с ним. Демиург привыкает, что там, где все видят единственную возможность или выбор из двух зол, он легко находит третий выход, в котором соединяются добро и всеобщая выгода. Когда на него обрушиваются обстоятельства непреодолимой силы, он занимает такую позицию по отношению к ним, что последнее слово всё равно остаётся за демиургом. Никто даже до сих пор не знает, умирают ли демиурги на самом деле, или снова находят выход. Когда-то контролируемая смерть и циклы перевоплощения были привычны для меня, но потом я отказался от этого ритуала. Демиург, оказавшийся в ситуации полного бессилья, полной зависимости от чего-то вовне его — нечто не укладывающееся в голове у демиурга. В это невозможно поверить, и даже сейчас я не то чтобы верю в это, я просто… жду, как будто это может закончиться, и игра снова продолжится по моим правилам. Дар демиурга не всегда пробуждается с рождением демиурга. Я очень долго носил в себе только зачатки дара. Свой первый мир я создал на исходе первого столетия моей жизни, зато ни один из моих миров не распался (по крайней мере, пока я ещё пребывал хоть в каком-нибудь мире. Сейчас я не знаю ничего о том, что происходит снаружи). Никто из знакомых мне демиургов не мог сказать о себе такого. Среди людей ходят легенды о демиургах, а среди демиургов ходят легенды о мирах. Главная наша легенда — легенда о Настоящем мире. Если демиург создаст мир, по-настоящему отражающий его душу, этот мир сможет влиять на демиурга так же, как демиург влияет на мир. В такой мир якобы можно уйти вместо смерти. Такой мир или посланник из него якобы могут помочь демиургу, когда он окажется в безвыходной ситуации. Такой мир, если сущность демиурга слишком темна, якобы может убить своего создателя, высосав из него всю жизненную силу. Легенда отражает затаённую боль каждого демиурга — каждый демиург, создавая мир, создает что-то большее, чем он сам, но мир демиурга всегда будет меньше, чем он сам. Ни одна созданная демиургом свеча не может его обжечь. Поэтому демиурги говорят, что акт создания мира — это смесь предельного эгоизма и предельного альтруизма. Я не чувствовал в себе ни того, ни другого, только интерес-с-с — но спорить даже тогда было лень. Огненные буквы в темноте, воображаемый дневник, появлялись на самом деле редко. Один абзац — и долгие часы полного замирания мысли. Медленно уползающие вверх строки бесконечного пергамента. Ровная, лишенная эмоций речь. Рассуждения, которые никуда не ведут. Затем вместо полной темноты пришёл нестерпимо яркий свет и оглушительный шум. На пороге смерти демиург оказался в сумятице и панике, заметался, завыл, и ни на мгновение не вспомнил, что он демиург и что он собирался воспользоваться первым же моментом пробуждения чувств для создания мира.

Конец главы 1 “Один в темноте”