Серо-жёлтое

Шум и свет вокруг начинали обретать осмысленные контуры. Или, скорее, я начал обретать способность мыслить. Нестерпимо яркий свет оказался тусклым светом фар перевернувшейся машины. Шум разделился на визг колёс и металла и мат. Значит, я появился ночью посреди шоссе, и спровоцировал аварию. Сам, однако, вроде бы цел. Боли не чувствую, шевелюсь… а, нет, что-то с хвостом. И с крыльями. Тааак. Вообще после стольких дней или лет в неподвижности я вообще не должен быть способен на движение. Если я всё ещё я. Что, очевидно, не так. — Мужик, ты цел? — услышал я голос водителя, чья машина остановилась прямо у меня перед носом, но не перевернулась. Вот уж кого не было среди череды моих воплощений, так это людей. Подошедший ко мне нагнулся, осматривая на предмет повреждений. Не отшатнулся — значит, действительно выгляжу совсем как человек. Я медленно и неуклюже поднялся, всё ещё совершенно не ощущая своё тело. Что-то на мне надето, вроде даже похожее на то, что на водителе — какая-то куртка, какие-то штаны. Не выделяюсь. Хорошо. — Цел, — ответил я. Встал на ноги. Пошатываюсь с непривычки, но иду. Махнул рукой стоящему возле машины и пошёл по тротуару вдоль дороги. Ничего не соображаю, а надо прийти в себя и подумать. Фонари. Старинные фонари, с массивными мраморными столбами, однозначно свидетельствовали, что я в том самом городе, в котором жил последние лет десять. Похожие на белые витые свечки фонари стояли только на главных улицах, в центре города-острова. Значит, я иду по одной из них, хотя никак не могу понять, по какой. Ни один из фонарей не горит, под ногами смесь грязи и мусора, и лёгкий, но неотступный запах какой-то неизвестной химической гадости. С одной стороны шоссе, с другой — то парк, то величественные дома, построенные ещё до Извержения, с тёмными окнами. Точно, вот почему так темно. Кроме проблем с фонарями, я нигде не вижу освещённых окон, и машин совсем нет. Даже странно, как я умудрился стать причиной аварии. Сколько лет меня всё-таки не было? Машины и одежда из моего времени. Широкий каменный столбик ограды парка. Я сел на пыльную траву, привалился к столбику и прислушался к своим ощущениям. Было мне… не очень. Слабость, голова кружится, тошнит. То ли самое хуёвое перерождение из всех, то ли и правда со мной произошло что-то очень странное, причём дважды — когда я попал в эту ловушку бесконечности и когда оказался здесь, в каком-то теле, уже даже одетом. Память не похерилась, как бывало раньше при перерождениях. Тишина. В городе стояла тишина, раньше ему не свойственная. Город-остров, город-порт, в нём всегда было шумно и многолюдно, особенно в тёплый сезон. Видимо, людей здесь теперь чертовски мало. Все три наши главные улицы вели вверх, от порта к площади, и я сейчас определённо шёл в горку. У порта наверняка что-то должно работать. Я встал и, по-прежнему нетвёрдой походкой, направился в сторону порта. Прошёл место аварии — одна машина так и лежала, светя фарами, вторая уехала. Я не стал подходить к машине, пошёл мимо. Кораблей в порту не было. В самом здании порта горел тусклый свет. На крыльце курил какой-то мужик, и я подошёл прямо к нему. Мужик напрягся и положил руку на кобуру. Видимо, охранник. Я поднял руки на уровень груди, показывая что не вооружен. — Простите, после контузии у меня то и дело провалы в памяти. Какое сейчас число и год? — Третий. Число двадцатое. Квартиль. — Третий год?.. Простите, последняя дата, которую я помню — первое октиля трёхсотпятидесятого от Извержения. — Мужик, с тех пор пять лет прошло, — охранник смотрел сочувственно и всё равно настороженно. Ты хоть где живешь-то сейчас? — Под крышей, старый дом возле парка. Я понимаю, это звучит глупо, но я был бы благодарен, если бы вы рассказали мне вкратце, что произошло за эти пять лет. — Ох. Ну, это. Три года назад на нас напали. — На остров? — Щас. На весь Союз. — Кто? Слышать это было странно. Триста пятьдесят лет назад, после Извержения, Валь с его островами оказался единственным материком, где могло что-то расти, и куда приплыли все кто мог с Больших Земель. Первые годы после извержения те, кто спаслись, разослали корабли в спасательные экспедиции на БЗ, вывезли всех, кто выжил, и регулярно снаряжали новые — оттуда, где можно было достать что-то из-под пепла, привозили много полезных и красивых вещей, изредка находили одичавшие крохотные племена выживших, но ни разу не нашли никого, сохранившего уровень развития. Маленький материк с нашим Городом-Островом стал называться Союзом Вольных Городов, люди построили новые дома и новые корабли, освоили острова, и с ближних островов всё привозилось к нашей удобной гавани, а от нас по длинному мосту всё уходило на материк. — Хер знает. Странные какие-то, все в таком… ну как будто в насекомьих панцирях, но не блестят. Сначала бомбили материк сверху, потом спустились, говорят, тупо убивали всех кого видят. Травили чем-то ещё, газом каким-то. Вся верхушка, чтоб их так, села на корабли и уплыла на Большие Земли. Перед этим вот мост разбомбили, наши же, ага. Чтобы эти черти не перешли. Хотя что чертям этот мост, если они летают. А нам теперь никак, кораблей нет, моста нет. Сидим. Подыхаем. Ждём чертей. Третий год уже. Хм. “Насекомьи панцири” — это, видимо, какие-то синтетические защитные ткани. Самые толковые и ценные люди, видимо, всё-таки спаслись хотя бы частично — на Больших землях ещё лет десять назад в принципе можно было жить, помню доклад. — А у власти кто? — У какой власти? — с неожиданной язвительностью ответил охранник. — Вся власть убёгла, чтоб их море засосало. Жрать скоро будет нечего, тогда и подохнем, вот и чертям радость будет. Охранник, получив возможность снова высказать то, что все вокруг уже и слушать устали, явно входил в раж. Ну его. — Да уроды вообще! — чуть подбавив в голос праведного раздражения, согласился я. — Ладно, мужик. Спасибо. Бывай. Я развернулся и пошёл обратно к площади. Похоже, с ночлегом проблем не будет — дома в самом деле пустые. Даже эти пафосные-старинные в центре. Забрался в первый попавшийся. Все двери взломаны, в квартирах бардак. Понятно. Доплёлся кое-как до старого дома рядом с парком, забрался на свой чердак. Его не тронули. Лёг на пол. Попробовал уснуть, не вышло. Мутит, в голове звенит, мышцы расслабить не получается. Попробовал сотворить мир. Тоже не вышло. Попробовал дотянуться до уже созданных миров — не вышло. Я думал, что если я всё-таки окажусь снова в каком-нибудь из миров, то наконец почувствую себя живым, но видимо, одиночество сильно повредило меня. Все эти новости обо мне и о мире вызвали у меня разве что лёгкое уныние. За свою жизнь я слишком привык оказываться в абсолютно безнадёжных ситуациях, чтобы паниковать и теряться, и вдобавок за эти пять лет разучился что-то чувствовать. Ладно. В принципе, есть и плюс: для таких новостей настроение у меня самое подходящее. Будем обживаться. Всё-таки уснул. Утро выдалось солнечное, хотя узнал я это, только открыв окно. Пылища везде, на стекле ровный слой пыли в пару миллиметров. Тепло, солнечно. А воздух весной не пахнет, только пыль и химия. Чувствую себя ещё хуже, чем вчера. Надо искать воду и еду, и судя по всему, надо искать постоянные источники воды и еды. Человеческую психологию — а особенно психологию людей в ненормальных обстоятельствах — я понимаю очень частично. Знакомых не найти. Но, кажется, общее правило таково, что своим помогают охотнее, чем чужим, а если я не помню последние пять лет, я точно чужой. Вчерашний разговор я начал с места в карьер, потому что не было сил что-то придумывать и юлить. Но если я не понимаю, что здесь происходит, кого мне опасаться и как себя защищать, то показывать свои странности и слабости, наверно, не стоит. Человеком быть… уязвимо. Разруха в дневном свете выглядит не более и не менее плачевно, чем ночью. Всё позакрывалось, и всё повзламывали, конечно. Ночью не заметил, но деревья и трава чахлые, жёлтые. Значит, живут только за счёт запасов и рыбалки. Обычно в порту всегда оказывался приличный запас чего угодно, может и в этот раз повезло, на чём-то же живут третий год. Охранник вроде тощим не выглядел. Бывший охранник, я так понимаю. Машины ездят, но редко. Хотя газа на заправках должно быть дохера, он-то ещё долго не кончится. Людей не видно. Где-то слышится брань, это уж как водится — кто поживее, тот злится. Странно, за три года — и так и не восстановилось никакой структуры власти? После Извержения всё восстанавливалось гораздо быстрее, если верить хроникам. Все настолько подавлены или людей действительно осталось совсем мало? Снова прохожу мимо перекрёстка, где авария была, Первая улица и Срединная. Машина всё ещё лежит. Подхожу. Водителя нет, крови тоже не вижу. Хорошо, видимо выжил. И никто даже не оттащил; интересно, сколько она ещё здесь будет лежать? Третий год. Читал когда-то, что по летоисчислению БЗ месяцы раньше назывались именами знаменитых царей, и Извержение произошло в две тысячи двести каком-то там году. А когда всё произошло и в Валию приехала толпа народа, чтобы строить новый мир, тогдашний лидер в новый год сказал, мол, хватит тосковать по старой жизни, жизнь новая, всё новое. И с ближайшего нового года летоисчисление начал с нуля, и месяцы на среднем языке с первого по двенадцатый пронумеровал. Охранник сказал, тут безвластие, но наверняка кто-то ввёл это новое летоисчисление. Зашёл по дороге к одной бабуле, которая жила в одном из старых домов, а ключик хранила под ковриком. Застать не надеялся, но у неё могли быть запасы еды. На пороге лежала её мёртвая кошка Дуська, судя по запаху — где-то там была и бабуля. Закрыл дверь и пошёл дальше. Наш порт — не самый большой Союзный порт. Одна гавань, несколько причалов, выдающихся в море. Самый большой — на западной стороне материка, откуда уходят корабли на БЗ и другие острова. У нас я ни разу не видел больше двадцати крупных кораблей. Сейчас не было видно вообще ни одного, даже музейного “Спасителя”. “Спаситель” был одним из кораблей, на которых приплыли спасшиеся после Извержения, ему было около четырёхсот лет, и последние лет двести он не покидал порт. На нём сделали музей, и несколько раз в году — в день города, день Союза и день Прибытия — поднимали паруса, если погода выдавалась достаточно безветренная. Похоже, люди были действительно в панике, если решились поплыть на нём. Зашёл в несколько магазинов с выломанными дверями и выбитыми стёклами. Нашёл упаковку отрубей — абсолютно невкусно, но всё ещё съедобно. Витрина с бухлом пуста, часть бутылок, правда, разбита. Еда частично осталась, но самая невкусная и бесполезная. Зашёл в подсобку — воды, конечно, нет. Водоснабжением никто не занимается, насосные станции не работают, значит, все должны жить где-нибудь возле источников или центральных труб. Или опять же в порту, там какая-то особая система была. Взял на всякий случай пустую бутылку из-под вина, и вышел. Я привык за время пустоты озвучивать в голове все свои мысли. Сейчас это помогало отвлечься от слабости, тошноты и усиливающейся жажды. Дошёл до каменной лестницы, ведущей к гавани, и присел на ступеньки. Вокруг гавани была целая россыпь зданий, от новых тоскливых серокирпичных складов до крохотного очень старинного домика, которому было больше пятиста лет. В последние годы там сидел какой-то человек с какими-то бумажками, я плохо разбираюсь в этих делах. Домик был сложен из старинного мелкого красного кирпича, и каждый год по весне его белили. Побелка то и дело отваливалась, а в одном месте её отковыривали дети, чтобы увидеть кирпич с чьими-то инициалами — видимо, ещё тех, кто клал этот кирпич, — и датой, 2000г. Отсюда было видно, что за три года он совсем облупился. Ещё отсюда было видно, что в порту действительно есть люди. Кто-то выходил из крытого дока, кто-то из складов, кто-то из ресторанно-гостиничного корпуса, кто-то из административного, около которого я и встретил вчера охранника. Жизнь есть. Пора в люди.

Конец главы 2 “В люди”