Серо-жёлтое

Я прошёлся по мосту до провала. Там уже было всё сделано — какая-то хитрая раздвижная структура вроде небольшого подъёмного моста. Затем из машины выгрузили почти всё, включая баллоны. Всё погрузили на тачку с высокими бортиками. Машину перегнали по мостику. Тросом прицепили к ней тачку, и машина снова медленно тронулась. Тачка покатилась за ней и переехала мостик. Всё загрузили обратно в машину. Разрешили перейти нам. Ещё раз повторили все инструкции. Я сел сразу в кузов, Фенька за руль, Алания рядом. Поехали, оставляя за собой Остров: порт, монастырь, провал, мост. Проехали сто метров и въехали в Приостровье. — Охренеть, ребят. А ведь мы первые с самого Пришествия, кто приехал на материк. — Ой ли. Сколько было неудачных экспедиций и не вернувшихся, мы не знаем, — я усмехнулся. — Если вернёмся, будем считаться первыми, — задумчиво сказала Алания. Даже Фенька отвлёкся от руля и посмотрел на неё. — Ты чего? — тут же смутилась она и полезла за чем-то в рюкзак. По Приостровью ехали медленно, ехали и смотрели. Здесь магазины были нетронуты, только окна выбиты взрывом ближе к центру города. И люди — лежат. Давно, и никто их не ест, ни собаки, ни черви. Закон Леса в том, что живое становится мёртвым, а мёртвое рано или поздно, так или иначе, становится частью живого, и я никогда ещё не видел, чтобы он так сильно нарушался. Ал просит меня (раз уж я в кузове) выпустить мух и посмотреть. Мухи улетают. Я думаю “жить можно”, и навстречу нам идёт человек. Человек идёт медленно. Когда он подходит ближе, становится видно, что он с трудом переставляет ноги, лицо у него перекошено, и смотрит он на нас исподлобья, стеклянным взглядом. Фенька давит на газ, грузовик подскакивает на чём-то на дороге, и мы едем мимо человека, мимо разрушенной администрации, мимо, мимо, мимо, молча. За городом Фенька останавливается и перелезает в кузов — попить и посидеть на полу у стенки. — Тошно? — Угу. Стараюсь смотреть на дорогу, а получается… ничего не получается, дорогу не вижу, только обочины. Алания пересаживается за руль и трогается. Ал ведёт гораздо ровнее Феньки, на одной скорости, загодя выруливая там, где нужно что-то объехать или повернуть. Фенька пришёл на лежанку и лёг, мне стало тесно, и я ушёл на матрас. Я вспоминаю, что со мной произошло. Цепь миров, над которой я работал на Острове, была не такой уж сложной задумкой, скорее остроумной. Замкнутый “браслет” из пяти миров, тесно связанных друг с другом по цепочке, которые бы суммарно давали “тень” — междумирье или шестой мир, я так и не дошёл до точки определения того, что должно было получаться от суммы частностей. Да, требовалась недюжинная концентрация, чтобы удержать в голове все пять миров и потерпеть, пока в центре само собой образуется нечто новое, но я делал что-то подобное не раз, да и не требовалось держать в уме все пять миров одновременно. Нечто в центре строилось постепенно, я всю эту неделю скользил по улицам, летал, пугал окрестных кошек и спал, время от времени проверяя, как там идёт процесс. А потом мне стало плохо. Мир потемнел и сузился до единственного ощущения — что я теряю сознание, и единственного стремления — его не потерять, и затем я очнулся уже в Темноте, без чувства усталости, без желания пить, есть, без привычных телесных ощущений. Когда я перестал быть Змеем, настоящим змеем, летучим и чешуйчатым, тогда или пару дней назад? Или это произошло постепенно? У меня остались от бытия Змеем острое зрение и абсолютная память, но исчезли облик, демиуржьи способности, чутьё на порталы и, я почти уверен, способность к перевоплощению. Я — человек? Когда я перестал быть демиургом? Одновременно ли я перестал быть змеем и демиургом? То, как я туда попал, и как я оттуда выпал — это два взаимосвязанных события или нет? Эти пять лет я был не в этом мире и не в каком-либо другом, так где я был? Я провалился в Темноту через портал? Я попал из Темноты в этот мир через портал? Почему я был уже одет, по погоде и по моде, возвращаюсь к первому же моему вопросу — моё ли это тело? Чем больше я им пользуюсь, тем больше оно мне нравится, но возможно, оно кому-то уже принадлежало и даже было ему нужно. Против этого говорит то, что меня не знают ни монастырские, ни портовые. Однажды я умудрился очень неудачно застрять между вторым и третьим уровнями реальности и шестнадцать довольно-таки унылых лет был заперт в голове у взрослеющего демиурга, пока она наконец не смогла прогнать подселенца, вернув мне заодно моё драгоценное тело. Когда я был в Темноте, у меня почему-то не получалось сконцентрироваться на том, что было перед ней. Сейчас я впервые пытаюсь восстановить события. Лето. Утро. Солнце через окно. Запах хвои и моря, сосны на морском берегу. Крики чаек и детей вдалеке. Солнце на дощатом полу чердака, горячие доски, запах сухого дерева. Я лежу кверху пузом, расправив крылья по полу, и опершись острым кончиком хвоста в доски — весь пол в мелких отверстиях от такой моей манеры. Если бы я открыл глаза, я бы увидел нижнюю часть подоконника, обросшую паутиной, открытые створки окна, карниз крыши с водосточной трубой по краю и чисто-синее небо. — Спите? — тихо спросила Ал. Я промолчал, Фенька что-то промычал. — Два часа. Мы будем делать обед и привал? ОБЕД!!! — подумал каждый из нас, сбрасывая с себя дремотный вид. — Ммм, никогда бы не подумал, что быть вегетарианцем это так вкусно… — Фенька вкушал недозрелый, маленький, но ароматный помидор с нежностью и вожделением. Я грыз морковку, заедая её укропом и запивая горячим компотом из сухофруктов. Иногда я вылавливал в компоте изюм и ел морковку с изюмом. В этот момент я ненавидел пшёнку и копчёную рыбу ликующей ненавистью победителя, обращённой к прежде грозным врагам. Алания, мурлыкая что-то под нос, всё ещё делала себе салат. Это был Второй Ритуальный Салат, из мелко нарезанной морковки с изюмом и сахаром. Первый Ритуальный Салат из крохотного помидора, чеснока, кальмара, веточки укропа и веточки петрушки уже ждал. Компот, конечно, тоже был её идеей. — Богема — это мы, — возвестил Фенька, сев напротив открытого шкафа с едой. Правда, взгляд его упирался как раз в мешок собачьего корма, но его это не смущало. Ал нырнула в кабину (на самом деле, все эти переползания из кабины в кузов и обратно вовсе не были чем-то удобным и простым. Но, кажется, мы уже наловчились.) Выползла обратно с фляжкой. Фенька откинулся на пол, встал на мостик и с него — на ноги. Я тоже зачем-то встал, чуть не задев стекло светильника. — За мёртвых и живых, — сказала Ал, отхлебнула из фляжки и передала Феньке. — Фенька, поведёшь пару часиков? Ал легла рядом со мной на матрас на спину, и, видимо, задремала. Я вздохнул и ушёл на лежанку. — О, ты пришёл мне рассказывать охуительные истории о своей жизни, чтобы я не заснул, да? — проурчал Фенька. Да ёб вашу мать. — Давай лучше ты? — я сел сзади него, так, чтобы видеть дорогу. — Могу молчать, — послушно ответил он. — У меня паника одиночки. Пытаюсь восстановить память, но вы… отвлекаете. А я отвлекаюсь. Про себя… не расскажу. Лучше ты. — Ну, давай с начала. Рос в трёшке с семью братьями-сёстрами в сраном Уки, ушёл из этого дурдома в 14, с тех пор каждый месяц вставал на дорогу, не-работал больше чем работал, ухаживал за домашним зоопарком в богемном пригороде Центра (ошейник отсюда), играл в второсортных театрах, в основном, правда, эротического толка (кличка оттуда), работал в бдсм-борделе в Пост-Харави, рисовал на заказ каждое лето, работал дворником пять дней, все пять дней просыпаясь к обеду, за что был уволен, месяц жил с друзьями на Северном маяке, но нас выгнали, когда жители соседней деревни пожаловались на шум, гонял в ЮТ посмотреть на запуск шарика, но опрометчиво завалился к знакомому. В то лето курьерствовал ночами в Западном Порту. /Замолчал. Продолжил./ Я очень рад, что нам не надо ни в Пост-Ха, ни в ЗП. Там у меня были две основне кучки друзей. Что у тебя там было с Дагом? — Однажды… однажды я встретился с ним в лесу. Он вытащил друзей на шашлыки в дубовую рощу, а друзья разругались между собой и все вразнобой свалили домой. Он остался в лесу возле костра — сырое мясо испортилось бы, а когда всё дожарилось, собираться и идти по темноте не захотел. Оставшись один, сказал что-то в духе того, что очень впечатлён своими организаторскими способностями. В глазах человека в коротком плаще с капюшоном отражается огонь, в глазах чешуйчатого Змея отражается огонь. Скала, за которой море, плеск и ветер. Мох, первые цветы и дубы. Я уполз в чащу так же молча, так и не обогнув огонь, не развернув крылья, и на прощание сказал, что у него всё получается гораздо лучше, чем ему сейчас кажется. Но как об этом всём рассказать? Я молчал уже вторую минуту, и снова начинал чувствовать себя глупо из-за своей нелепой, ничем не оправданной скрытности. Фенька молчал вместе со мной. Молчал он так вовлечённо, что когда я поднял глаза, перед нами была воронка взрыва, и тут же машина содрогнулась, подпрыгнула, накренилась, прыжками скатилась в провал, и остановилась перед почти отвесной стеной земли полутораметровой высоты. Над земляной стеной слегка выдавался бетонный карниз. — Бляяяяяяя… — Фенька закрыл лицо руками и качался на сиденье. Я смотрел в слой земли. Ал подошла сзади, посмотрела в землю, и ушла вглубь кузова. Что делать, я совсем не знал. Машина, наверно, повреждена… чинить, будем честны, никто из нас не умеет, даже Фенька или особенно Фенька. А даже если не повреждена, она в яме и хрен знает, как её отсюда вытаскивать. Мы посреди абсолютно пустого шоссе за хреннаста километров от Острова.

Конец главы 10 “Провал”