Серо-жёлтое

На ровной дороге с нашим немалым весом толчки ощущались совсем не так сильно. Сначала я плёлся на 5 км/ч, потом прибавил до 10, а ещё через пару часов ехал почти на тридцатке, половине от максимальной. Фенька лежал на матрасе, а Ал что-то писала, сев на пол и положив тетрадь на лежанку. Я пытался думать о своём, но сосредоточиться не получалось даже на несколько секунд. Да и думать мне было не о чем, я просто пытался отвлечься от осознания полной бессмысленности всех наших надежд и усилий. Затем я понял, что в кузове уже третий час стоит полная тишина. “А они ведь тоже это понимают”, — подумал я, — “они тоже не верят ни в какое спасение, но когда ты жив и здоров, очень трудно принять, что ты обречён.” — Будем обедать? — Если я сварю компот, вы будете? — Ал, передай, пожалуйста, соль. — Сколько мы проехали? Наверно, километров сто? — Наверно, больше. — Можно посмотреть на карте, как только увидим следующий указатель. — Да, точно надо будет не забыть посмотреть. — Змей, ты не устал? Я могу тебя сменить. — Не надо. Разговоры были вымученными, скучными, и кажется, все были рады, когда обед закончился. Я вёл весь день, хотя Ал дважды предлагала поменяться. Думаю, она тоже просто хотела найти способ оправдать своё молчание. Ночью спали так же порознь — я на переднем сиденьи, Ал на лежанке (которая была ей коротка), Фенька на матрасе. Ночью мне снилось, что я сижу один в пустом и тёмном отсеке космического корабля. Я проснулся от толчка, и понял что землетрясение снова усилилось. Кажется, меня начинало укачивать. Я полежал на спине, прогоняя гадостный сон, но в итоге спать вообще расхотелось, и я вышел на дорогу. Серо-белый бетон под светом луны казался путём серебра. Чуть впереди по краям дороги начинался густой ельник. Иголки на ёлках давно опали, и теперь они торчали вверх остовами-скелетами. Я прошёл дальше. Вся дорога здесь была усыпана иголками, ветер и вода сложили их в волнистые узоры. Я задрал голову, смотря в небо. Небо было ясное, многозвёздное, и звёзды были огромными, как бывает только там, где нет никакого искусственного света. Как когда-то было в горах. Как когда-то было в лесу. Я не думал, что больше никогда не увижу моего Леса. Подул слабый ветерок, и только ощутив его кожей, я понял что я без куртки. Ночью без куртки уже тепло… Почти май. Я слабо улыбнулся. Даже такой май, неживой, пустой, бесцветный, был хорош. Хотелось пережить его, июнь и сдохнуть где-нибудь там, ближе к августу, когда станет очевидно, что августовского урожайного изобилия не будет. А впрочем, если это в самом деле извержение, даже такого мая у нас не будет. Я словил себя на том, что хожу взад-вперёд по дороге, от рыжей дороги в ельнике и до начала пути серебра, мимо машины, и снова перебираю свои воспоминания, выводы, методы, пути и возможности. Попробовал найти выход — не вышло. Не пора ли спать. Следующий день ничем не отличался от этого. Я за рулём, всё та же дорога, то же молчание, те же неловкие разговоры. Отчуждение и ожидание, чего — неизвестно. С середины дня погода стала портиться, небо заволокло тучами, то и дело начинал моросить дождь. В машине становилось душно и влажно. Пришёл вечер. Я проехал с фарами до наступления полной темноты, выключил фары, выключил двигатель и лёг на сиденья. Света в кузове никто не включал. Луны и звёзд сегодня не было видно, и очертания машины и дороги проступали в моих глазах сквозь ощущение полной темноты. Посреди ночи снова тряхнуло, и я проснулся. — Спите? — вдруг послышался голос Феньки, тихий и серьёзный. — Нет, — тут же откликнулась Ал с лежанки. — М? — коротко спросил я. — Я не понимаю, — жалобно продолжил он, — почему мы ведем себя, как будто поссорились, ведь мы не ссорились? — Я лежу и думаю, — ответил я, со злости прорывая вечное желание смолчать, — что если бы я мог спастись, я предпочёл бы спастись сам, нежели подыхать в компании друзей. Но мне кажется, озвучивание этой мысли не сделало нас ближе. — А ты, Ал? — А я вторые сутки хочу сказать “можно к тебе?”, но не решаюсь. Фенька фыркнул едва слышно как-то так, что даже самому тупому и нерешительному было понятно — можно. У меня этих друзей было — немало. Настоящих. Но не близких. Переходя из мира в мир или из воплощения в воплощение привыкаешь их оставлять за собой, так уж получается. Я мог бы сесть рядом, но не мог бы дать им тепла. Я не готов любить то, что вот-вот потеряю навсегда. Врать друзьям, чтобы скрасить время ожидания конца, отвлечься и забыться — слишком подло и низко даже для меня. — А давайте будем рассказывать сказки? — спустя ещё полчаса слегка шуршащей тишины спросил Фенька — Давай, — ответила Ал тоном семиклассницы, которой предложили вызвать Белую Даму. Я скривился и ответил одновременно с Ал: — Не выношу сказки. Как назло, на улице начался дождь, и выходить туда совсем не хотелось. — В одном чёрном-чёрном городе, — Фенька усмехнулся привычным своим смешком, и начал поставленным баритоном, — подземном городе, никто не видел солнца. Там рос светящийся разноцветный лишайник, множество грибов, ползали вкусные черви и насекомые. Но однажды случилось ужасное несчастье: прямо над центральной площадью города земля обвалилась, и в дыру хлынули солнечные лучи, от которых было невыносимо больно глазам. Люди, ликвидировавшие аварию, получили ужасные ожоги на бледной коже, и едва не ослепли. Но пока они работали, наступила ночь. Луна и звёзды светились нежно, как лишайники на стенах их города, а воздух был полон летних запахов. На заваленную землёй городскую площадь приходили новые и новые люди, они становились и смотрели на звёздное небо с узким серпом месяца. Они вышли наверх, научились жить на земле и подниматься выше облаков, и наконец научились выходить в космос. А на стенах их кораблей жили светящиеся подземные лишайники. Конец. Ал? Я понимал, что эту сказку он рассказывал мне. С ним мы говорили о полётах и подземельях, и он рассказывал мне сказку о том, что возможно оставаться верным тому и другому, и о том, что он понимает ту и другую красоту. Я всегда презирал сказки, и не очень-то люблю сказочников, как бы нелепо это от меня ни звучало. — Однажды, — осторожно начала Ал, — один из археологов в экспедиции на Большие Земли набрёл на кратер давно потухшего вулкана. В самом низу кратера было озеро с абсолютно чёрной водой, а на безжизненных чёрных склонах виднелись какие-то выступы, напоминающие то ли каменные арки-входы в пещеры, то ли целые высеченные из камня дома. Склоны были пологими, и он осторожно спустился к первому выступу. К нему навстречу из арки вышла удивительная девушка. У неё были тонкие черты лица, чёрное платье и длинные чёрные волосы. Она улыбалась. Она сказала: Ты мне нравишься. Хочешь, я покажу тебе тайну этого места? пойдём со мной. Он посмотрел на неё — она была идеальна, без единой неправильной чёрточки в симметричном спокойном лице. Он стоял перед ней — немолодой, с растущим брюшком и лысиной, покатыми от кабинетной работы и тяжёлых рюкзаков плечами. И он согласился, за этим он и пришёл в археологию — ради прекрасных тайн. Она повела его вниз, всё время оглядываясь на него и радостно улыбаясь. Когда они подошли ближе, он увидел, что это не озеро с чёрной водой, а идеально ровная поверхность застывшего базальта. Она повела его через озеро. Только сейчас он заметил, что волосы у неё так длинны, что касаются базальта и теряются на его фоне, сливаются с ним. На середине озера она обернулась в последний раз, засмеялась и расплескалась чёрной водой, а он почувствовал, как чёрное зеркало базальта превращается в топкую жижу. Один этнограф на дружеских посиделках с археологами услышал эту легенду в очередной раз и заметил, что это странная легенда: легенды и мифы придумывают, чтобы объяснить что-то о мире: происхождение мира или необычную форму скалы, но во всех версиях эта легенда просто обрывается. /Ал выдохнула, снимая напряжение, ещё несколько раз вздохнула в темноте./ — Змей? — позвала Ал, и я вдруг понял, что меня там в самом деле ждут. Я подождал, пока плавные вдохи успокоят бьющееся сердце, закрыл глаза и холодно и чуждо усмехнулся. — Я могу рассказать вам жестокую сказку. Они молчали. Я снова бесшумно вздохнул, перебрался в фургон, и встал вдоль стены, по диагонали от их матраса. Тихим и ровным голосом я начал: — В разных мирах время идёт по-разному. Я, древний Змей, прямо сейчас открываю портал в другой мир, и время для нас теперь течёт во много раз быстрее, чем в вашем мире на вашей планете. Когда мы выйдем отсюда с утра, нас будет ждать май и рассветное солнце впереди. Вокруг будет жить город, старые здания сохранятся только в этой части города и будут тщательно отреставрированы. Вокруг будут летать и ездить странные машины, по улицам будут ходить люди и смеяться. Мы узнаем, что Остров не смыло цунами, что на БЗ выжили все, кто уплыл с Острова, и что многие с материка тоже успели уплыть, а ещё у чертей сменилась власть и частично они живут здесь и помогли нам восстановить города. Я перевёл дух, не удержался и лёг между них двоих. — Твоя надпись, Фенька, будет накрыта стеклом и будет самым важным памятником той поры. Твои летописи, Ал, станут ценнейшим историческим документом. Мы будем рассказывать о том, что видели, на весь Союз Вольных Земель — материк Валь, БЗ и искусственный остров Земля Дага. Ещё мы будем очень много смеяться, пить незабудковый кофе с коньяком с другой планеты и есть фисташковые пирожные. Мы будем летать, принимать ванну и трахаться. Я открыл рот для чего-то ещё и сорвался: — И я НЕНАВИЖУ БЛЯДЬ СЕБЯ за то что это ёбаная сказка!!!!! Меня трясло. — Продолжай, Змей, — спокойно направил меня Фенька. Я продолжил так же уверенно и просто: — Ты, Фенька, умудришься в первый же день завести себе домашнюю рысь. Ты, Ал, узнаешь уровень будущей современной медицины и среднюю продолжительность жизни, и ничто уже тебя не остановит от того, чтобы стать хирургом. — А ты? — А я… Почему-то я сбился и замолчал. Продолжу создавать миры? Найду портал и смоюсь подальше от этого мира и дурных воспоминаний о пережитом? — Мы с тобой обязательно слетаем на остров вдвоём, и ты мне покажешь, как наш остров выглядит сверху, а я перестану завидовать Феньке, — продолжила Ал. — Я вытащу Змея ночью заниматься вандализмом и хулиганством, и мы распишем ещё одну стену в городе абсолютной ерундой, там обязательно будет длинное слово “хууууууууй”. — Нас засекут камеры и остаток ночи мы проведём в охранке, — спокойно ответил я. — Охры будут пытаться понять причину такого вандализма и сочтут нас варварами из варварских времён, а мы будем настаивать на том, что каждый мыслящий человек должен время от времени писать “хуууй”, чтобы познать незамутненную радость владения письменной речью. — С утра я буду делать вид, что вы два долбоёба, а потом, неудержимо хихикая, напишу на всей нижней поверхности парты в универе “хууууууй”. Я как-то внутренне замолчал и вдруг сказал другим, серьёзным голосом: — Я буду часто и надолго исчезать, ребят, и каждый раз очень бояться, что наша троица больше не существует. Но я обязательно буду возвращаться, если будет куда. Я не обещаю рассказать всё, но что-нибудь я обязательно вам расскажу. — Змей, не бойся. Люди, блин, потому и выживают вообще, что когда приходит хуйня, они не сдаются и идут разбираться с хуйнёй. Если с нами троими случится какая-то хуйня, мы уж как-нибудь разберемся. Блядь, может мы не будем разговаривать друг с другом три года. Может быть, я вызову тебя на дуэль. Может быть Ал влюбится в кого-нибудь и решит что это её единственный суженый и полгода будет страдать. Хуйня. Я злился почти до слёз и чувствовал, что самую жестокую сказку рассказывают сейчас мне. — Змей, правда хуйня, — перебивает Ал, смеясь. — Я не спец по отношениям, но уж втроём-то мы как-нибудь справимся. Ты с нами? Я кивнул в темноте, сжал их руки, лежащие у меня на плечах, и замолчал, осыпаясь внутрь и собираясь заново. Я вспомнил, ЧТО я попытался сделать тогда. Шестой мир должен был соответствовать бесчисленному количеству правил, но я дошёл до конца, я вычислил, весь я для этого не понадобился. Я выяснил, что всем этим правилам вполне соответствует тот мир, в котором я нахожусь прямо сейчас. Это неудивительно, продуманные миры всегда так или иначе рифмуются с тем миром, в котором живёт демиург, пять моих миров отстояли от этого мира на равном расстоянии — как же я раньше до этого не додумался? То, что было дальше, нельзя повторять никому, никогда, это было безумие, я был предельно пьян после вычислительного оргазма. Я попытался включить этот совершенно реальный для меня мир в систему созданных мною. И ВКЛЮЧИЛ. Кончившись на этом как маг и демиург и каким-то чудом сохранившись как личность где-то между всеми шестью мирами. Теперь я был единственным владельцем этого мира, и при этом не имел никакой власти над ним. С ужасающе большой вероятностью — понял вдруг я — черти были откуда-то из моих пяти миров. А ещё я знал, как из этого мира через перемирия попасть в любой из пяти. Я высвободился из их рук, и сел напротив них. Я откашлялся, выдохнул, сглотнул — но надо было начинать. Ненавижу нервничать. — Алания, Феникс. Согласны ли вы… — блядь, надо было как-то попроще, — принять на себя пожизненную ответственность хранителей порталов системы шести миров? Если вы согласитесь, всё будет не так, как я только что наговорил, но мы наверняка выживем. — Да, — в голосе Ал то, за что я выделил её в первое знакомство — способность и жажда быть наедине с тем, что больше её. — Да, — в голосе Феньки то, за что я выделил его в первое знакомство — бесконечное любопытство и вера в то, что интересное в мире не кончится никогда. — Ал, дай свечу, — там в бардачке была витая белая свеча. — Фенька, зажги, — спички у Феньки. Со свечой в руке я открываю заднюю дверь машины и вижу красный полукруг солнца в серой пелене пепла. Ал и Фенька видят больше: белые арки с витыми колоннами, которые подчиняются движением пальцев, отъезжая в сторону или приближаясь. Способ открытия портала я продумал ещё тогда. Я тогда зачем-то решил изменить своим правилам полного невмешательства, и решил, что открывать порталы, кроме магов большой личной силы (включая меня), сможет тот, кто сумеет пробиться с запросом лично ко мне и докажет, что он достоин стать хранителем. Между белыми колоннами порталов Ал и Фенька видят нежную зелень, скоростные трамваи и девушку в лёгком платье. Конечно, чтобы вступить во владение даром, по законам — уже не моим личным, а законам функционирования магии в доступном мне секторе мироздания — требовалось особое доверие к дарителю и умение смотреть на реальность, выйдя из системы привычных ожиданий. Ал и Фенька оборачиваются на меня, и по их восторженным взглядам я понимаю: получилось. Кажется, я всё-таки охуенный. Мы теперь охуенные.

Конец главы 16 “Май”