Тревоги

Одним из последствий девиации, к которым Коннор однозначно мог прикрепить ярлык "положительные", стала появившаяся возможность оценивать предметы и явления в субъективных категориях "нравится" и "не нравится". Собственная воля была основополагающей чертой личности, но собственные предпочтения — уже чем-то особенным. Если первое было эндоскелетом, то второе — внешней оболочкой с более или менее уникальными чертами. Коннору нравилось чесать Сумо за ухом, готовить Хэнку полезную еду и вытаскивать их обоих на прогулку в не слякотные дни. Коннору не нравилось, когда Хэнк пил, тихие ночи и скользкий асфальт. Коннору нравились человеческие сериалы и научно-популярные передачи, которые, по его мнению, могли служить примером идеальной адаптации — сложным знаниям придавалась форма, в которой они были легкоусвояемы среднестатистическим зрителем, и процесс упрощения, как правило, интересовал Коннора даже больше, чем содержание. Коннору не нравились политические дебаты, потому что большая часть людей в определенный момент оказывалась неспособной поддерживать конструктивную дискуссию и соскакивала на примитивные эмоциональные передергивания. Коннору нравилось смотреть, как Маркус рисует, получать электронные письма от Кары, раскладывать столовые приборы в идеальном порядке и разучивать новые трюки с монеткой. Коннору не нравились большие скопления народа и слишком громкие звуки. Коннору нравилось, что оба списка можно было продолжать бесконечно. Фоновые звуки, зудящие на периферии слухового восприятия, Коннор, как правило, относил к категории "не нравится", но для Хэнка делал исключение: его раздраженное бурчание странным образом успокаивало. Привык за время совместной работы? Нравились звуки голоса, который стал настолько знакомым, что Коннор смог бы сымитировать его с нулевой задержкой и без подготовки? С кухни в гостиную, где Коннор сидел на полу, аккуратно вычесывая колтуны из густой шерсти Сумо, долетали приглушенные ругательства Хэнка. Он разобрал отчетливое "электрическая хрень" и "гребаный кусок металлолома". Слышать эти слова в адрес сломавшейся микроволновки, а не в свой, оказалось неожиданно забавно. Коннор запустил пальцы в особенно упрямый колтун, и Сумо несильно прихватил его зубами за запястье. Коннор мягко, но настойчиво разжал массивные челюсти, серьезно и вежливо попросив Сумо потерпеть еще немного. В этот самый момент до них донеслось особенно экспрессивное восклицание — похоже, Хэнка дернуло током. Коннор с беспокойством вытянул шею. — Хэнк, я же попросил подождать девять минут. Я могу чинить сломанную электротехнику в два раза быстрее и как минимум в четыре раза эффективнее. В этих приблизительных расчетах Коннор Хэнку, конечно, польстил, но человеческое эго временами и без того бывало слишком хрупким. — Занимайся своими делами, Коннор, — огрызнулся Хэнк, морщась и потрясывая рукой. — Я чинил бытовую технику, когда Элайджа Камски еще был сопливым школьником. Коннор поднял брови. — Хэнк, вытащить и воткнуть обратно вилку в розетку, надеясь, что электроприбор заработает — это не чинить. — Ой, знаешь что? Подавив улыбку, Коннор вернулся к Сумо, предоставив Хэнку и дальше копаться во внутренностях микроволновки. Его дело — предложить. — Старое корыто снова в строю, — объявил Хэнк со странной смесью триумфа и отвращения. Коннор выразительно покосился за окно. Он успел расчесать Сумо, сходить в ближайший супермаркет за продуктами для ужина, осведомиться у Маркуса о самочувствии Карла, развесить рубашки Хэнка в порядке цветовой градации и просмотреть два выпуска новой исторической передачи на четвертом канале. На Детройт опустились сумерки. Хэнк закончил чинить микроволновку, которой они все равно почти не пользовались, потому что Коннор, придерживаясь политики "чем свежее — тем лучше", обычно готовил на одну порцию и как мог старался ограничить покупки полуфабрикатов. Хэнк проигнорировал его молчаливое ехидство, рухнул на диван и движением руки подозвал Сумо. Коннор по привычке тоже придвинулся ближе. Коннору нравились вечера, наполненные теплым полумраком гостиной, тяжелыми вздохами Сумо и язвительными комментариями Хэнка по поводу чего-нибудь на экране. Нравилось следить за сюжетом в телевизоре, пытаясь через массовую культуру научиться лучше понимать людей. Нравилось даже когда не получалось — тогда можно было уточнить у Хэнка, и тот либо объяснял то, что вызывало у Коннора затруднение, либо фыркал и говорил забить, потому что иногда тупые сценаристы загибают с художественными условностями и рожают какую-то муть, которую и нормальные люди-то понимать, по-хорошему, не должны. Нравилось, когда Хэнк похлопывал его по плечу и желал спокойной ночи. Не нравилось — оставаться одному в гостиной, когда небо за окном уже заволакивало мглой, а звуки города стихали, словно кто-то поставил все регуляторы громкости на 5%. Днем Коннор был слишком поглощен повседневной жизнью. Всегда есть чем заняться, всегда есть добровольно взятые на себя обязанности, ожидающие выполнения. Ночью не было ничего. Конечно, он мог бы делать что-то полезное и тогда — темное время суток никогда не было помехой работоспособности, но в этом случае усиливалось неприятное ощущение оторванности от мира. Хэнк спал. Сумо спал. Один Коннор не нуждался во сне, и этой простой детали хватало, чтобы отрезать его от всех и поднять со дна души все мучающие его экзистенциальные вопросы. Коннору нравилось обрабатывать информацию. Собирать данные, классифицировать их, перерабатывать и раскладывать по полочкам в своем сознании — в этом процессе было что-то завораживающее, глубоко правильное. Коннору не нравилось думать о себе. Это приводило его сознание в хаос. Андроид? Девиант? Человек? Какого самоопределения от него ждали? Какое не окажется ошибкой, подделкой? Хаос приводил к беспокойству. Беспокойство — к паранойе. Коннор думал о своем сознании, больше не связанном границами четко прописанного кода. Коннор думал об Аманде, исчезнувшей из его головы, и Киберлайф, исчезнувшем из его жизни. Но исчезли ли они на самом деле? Однажды он в это поверил — ошибка не стала роковой только чудом. Андроиды не видели снов, и кошмаров у них не было, но иногда сознание Коннора застревало в разработке реалистичной мысленной симуляции, где он не остановил свою руку, и на белом плаще Маркуса чернильной кляксой с уродливыми синими щупальцами расплывался конец его мира. Коннор ходил по квартире и слушал звук своих шагов. Слышал в них отсчет. Но до рассвета или до заката? Этого он не знал.