Шанс

Летом я гостил у своего давнего приятеля N в Москве, и однажды с этим самым приятелем был приглашён в дом князя Холмского, стародавнего сослуживца моего дядюшки Любомира Святославовича. Дядя много о нём рассказывал, но видеть Ростислава Всеволодовича я никогда не видывал. Даже и не знаю, от кого он узнал, что я нынче в Первопрестольной. Как бы то ни было, на моё имя пришел конверт цвета слоновой кости с гербовым тиснением, а в нём лежала карточка, где летящим округлым почерком с преизящными буквами излагалось, что их сиятельства такого-то дня и часу дают бал. Приятель мой заметил, что балы у Холмских славятся на всю Москву своею пышностью, притом устроены они стараниями княгини всегда с большим вкусом и фантазией. Потому, заключил он, я непременно должен принять приглашение, тем паче что это первый за долгое время приём — сначала его сиятельство был в действующей армии, после её сиятельство страдала мигренями. Я, конечно, пошёл. Семейные балы — это не то, что придворные, они всегда непринужденны и куда как веселее. Особенно здесь, в Москве, где вдали от столицы дворянство охотно расстаётся с частью условностей и гуляет от души. Я приехал, как было указано, к шести часам, и меня встретил сам хозяин. Ростислав Всеволодович был в полковничьем мундире с орденами — Святой Георгий на шее, звезда к нему на груди, а рядом крест Св. Владимира. Рослый и статный, с убелёнными сединой висками, он мне сразу понравился своею благородною выправкой и прямотой. Не тратя понапрасну слов, он приветствовал меня кратко, но сердечно, порадовался, что я тоже избрал военную карьеру, и тотчас навёл справки о дядюшке — здоров ли, всё так же ль метко стреляет. С непринуждённой улыбкою я заверил князя, что дядя Любомир хватки ничуть не растерял. Тогда мне ещё просто было улыбаться — я ещё не знал, что в тот вечер я стану одновременно и счастливейшим, и несчастнейшим из мужчин. Дело в том, что там, на балу, я встретил её. Венера, сведённая с полотна Боттичелли и облачённая в шелка, и вполовину не была бы так пленительна, как эта женщина. Она появилась рядом с нами вдруг. Она была высока, но так изящно сложена, что показалась мне маленькою и хрупкою. Впечатление это усиливали её бледность и величина зеленовато-ореховых глаз. В платье глубокого синего цвета она была будто наяда, вознёсшаяся над водным гребнем и засверкавшая на солнце, и волосы её под светом незримого светила были чистое золото. Музыканты заиграли что-то простое, давая присутствующим время разбиться на пары. Гости заторопились построиться для открывающего бал полонеза, а я так и стоял, как громом поражённый, не сводя с неё глаз. Она ожгла меня надменным взглядом и величественно опустила свою узкую ладонь на широкую ладонь князя. Ростислав Всеволодович, видно, счёл моё истуканство застенчивостью и с понимающей усмешкою указал мне на какую-то девицу. Девицу звали Марина; она оказалась болтлива: покуда отделывали мы полонез, я вызнал у неё всё, что меня волновало, а она и рада была поделиться. Я с болью услышал подтверждение своей догадке — то в самом деле была княгиня Холмская, урождённая Москворецкая. Но как? Такая юная… Марина над моим изумлением похихикала и с долею зависти возразила, что её сиятельству уже почти тридцать пять. А после рассказала целую историю — верно, узнанную из сплетен и толков. Дескать, отцы их сиятельств знавали друг друга много лет, служили вместе и условились, что ежели будет у одного сын, а у другого дочь, непременно их поженят. Сперва родился Ростислав Всеволодович, а годы спустя — Михалина Ивановна. Её потому так и назвали, что в западных губерниях, откуда Холмские родом, в ходу больше Михалина, а не наше Михаила. Оглянувшись и понизив голос, моя дама поведала мне и вовсе дикие вещи. Мол, кое-где поговаривают, что к тому времени, как его невеста подросла, у Ростислава Всеволодовича уже была зазноба, какая-то полячка. Иные незаконнорожденного ребёнка приписывают, а то и двух. Мол, оттого князь её сиятельство и обхаживает так печливо, что пред нею нечист. Мне мерзко было слушать эти грязные домыслы. Мой дядя не стал бы водить дружбу со столь порочным человеком. И я сам видел, как князь посмотрел на супругу. Так мужчина смотрит не когда виноват, а когда обожает особу без памяти. От замечаний я, впрочем, удержался, потому как Марина грезила о любви и в польскую конкубину тоже не верила. Между прочим, хорошо сделал: упрекни я её, она б со мной, верно, больше не говорила, а ведь она потом упомянула, что княгиня близорука. Близорука! Так, может статься, она вовсе не пренебрежительно на меня смотрела, а всего-то пыталась разглядеть? Сердце забилось быстрее. Я не хотел быть ей противен, ровным счётом ничего не сделав. Надежды мои только укрепились, когда нас представили друг другу. Говорил больше Ростислав Всеволодович, но Михалина Ивановна при нём безмолвной тенью не была. — Как вам Москва, Пётр Петрович? — кроме прочего, спросила она, когда в разговоре наступила удобная пауза. Москва всегда казалась мне аляповато-запутанной, грандиозной и чуднóй одновременно, и я не упускал случая сострить об этом в подходящей компании. Но теперь я отчего-то вспомнил моменты своих уединенных прогулок, задорные гуляния москвичей, всегда захватывавшие и меня, и потому ответил: — Прекрасна. Княгиня снисходительно улыбнулась самыми уголками губ, всё так же чуть щуря на меня глаза. Ростислав Всеволодович, заметив знак дирижёра, что музыканты изготовились, что-то быстро шепнул ей. Михалина Ивановна мелко кивнула, и князь негромко хлопнул в ладоши: — Что ж, господа, время танцевать! Ma chérie, — он с галантным поклоном подал супруге руку. Вновь заиграла музыка. Вальс. По обычаю все посторонились, давая хозяевам бала выйти на середину залы. Находя одинаково непристойным как засматриваться на её сиятельство, так и по-старчески воздерживаться от танцев, я пригласил первую попавшуюся девицу. Та, явная дебютантка, с волнением оглянулась на матушку и робко согласилась. Мы закружили в вальсе. Девица страшно волновалась; даже сквозь ткань перчаток я чувствовал, сколь горячи и даже чуть влажны её руки. Она, кажется, это понимала, и оттого ещё больше смущалась и не решалась со мною говорить. — Вы славно танцуете, — отпустил я комплимент, надеясь её подбодрить. Она порозовела и что-то промямлила о хорошем учителе. Вальс сменился полькой, полька венгеркой, а следом дали кадриль. Мой приятель N не преувеличил, когда сказал, что балы у Холмских отличаются пышностью: кадрилей дали целых четыре. На третьей, когда пошли смены пар, и мы с моею партнёршей расцепили ладони и отвернулись, отпрянули друг от друга, в мои руки вдруг впорхнула сама хозяйка! — Танцуете без устали, Пётр Петрович, — заметила она. Глаза её сияли. — На таковом балу грех не танцевать, Михалина Ивановна, — ответил я и не выдержал, выпалил почти скороговоркой, боясь не успеть до следующей смены: — Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на следующий танец. — Сожалею, — отозвалась княгиня, — я уже обещала. В самом деле. О чём я думал? Кадрили у дам всегда расписаны загодя… — Но мы с вами можем станцевать мазурку, ежели пожелаете, — вдруг добавила её сиятельство. Я вскинул на неё удивленный взгляд, но она, не по-женски властно переняв инициативу в танце, с нежной улыбкой упорхнула от меня — пары снова менялись. Своей новой партнерше я не то что приличной беседы, но даже улыбки не смог подарить — в таком я был смятении. Княгиня предложила мазурку. Мазурку! Танец, в котором, кружа даму, руку полагается держать у неё на талии. Танец, после которого объявят ужин, и я должен буду проводить её сиятельство к столу и сесть с нею. Следить, дабы было у неё всё, чего ни пожелает, развлекать беседой. Часть сего ухаживания, если не львиную долю, примет на себя, конечно, её супруг, но моего участия это не отменяет. И — шутка ли! — она сама это предложила, сама! Решив явиться к мазурке со свежими силами, я не стал танцевать четвёртой кадрили, в которой с княгиней отплясывал какой-то заезжий архитектор — то ли итальянец, то ли француз. Вместо этого я поприветствовал N, отдыхавшего у буфета со своею дамой, и прошёлся по соседним залам. Молодёжь там забавлялась играми и конкурсами, старики и важные вельможи сражались в карты. Здесь играл и Ростислав Всеволодович. Заметив меня, он приглашающе взмахнул веером из карт: — Не желаете ль присоединиться к нам, Пётр Петрович? — Благодарю, — учтиво склонив голову, отозвался я, — но мне обещан танец. — Танцы — славное занятие, — сказал князь. — Когда-то и я плясал без роздыху… А теперь, видите, — он хлопнул себя по ноге, — давнее ранение-с не позволяет. Я задумался, должен ли сказать полковнику, что танец мне обещала его жена. Ежели Ростислав Всеволодович мало танцует, он, верно, привык, что его супруга часто танцует с другими. А раз Михалина Ивановна это делает, муж её явно не из ревнивой братии, что в любом, от гимназиста до старика, видит угрозу. Так ничего и не сказав князю, я вернулся в танцевальный зал и в должное время отвесил Михалине Ивановне поклон, приглашая на мазурку. Улыбнувшись своему прежнему кавалеру, она позволила вовлечь себя в танец. На кадрили мы едва ли оказывались так близко друг к другу дольше, чем на миг, поэтому я лишь теперь обрёл возможность сполна разглядеть её сиятельство. Вблизи Михалина Ивановна уж не казалась такой юной. Её фарфоровая кожа была скорее болезненно бледна, нежели светла. Лёгкий румянец был неотличим от подлинного, но я ему не поверил — долго ль изобразить его умелой рукой, чтобы после мигреневых приступов придать свежести и здоровья лицу? Но всё это не портило княгиню нисколько. Напротив, следы неумолимого времени придавали её образу глубины и живости, выгодно отличали её от кукольно-безупречных девиц вокруг. Лучистые морщинки у глаз ещё до того, как скажет она хоть слово, выдавали в ней увлечённую читательницу. Крупные — верно, из-за близорукости — зрачки наделяли её взгляд потаённой чувственностью, влекли, как омуты. Кажется, тогда и я понял, что окончательно и бесповоротно пропал.