Шанс

Уже то, что я племянник старинного сослуживца князя, располагало Ростислава Всеволодовича ко мне. На балу я зарекомендовал себя перед их сиятельствами лично. Здравый смысл требовал, чтобы после бала я нанес Холмским полагающийся правилами приличия визит вежливости, а потом исчез. Мне не было места в их жизни. Я должен был стыдиться того внезапного чувства, что во мне пробудил взгляд княгини: как я ни пытался убедить себя в обратном, оно далеко было от невинного восхищения. Но я думал: я восхищаюсь красотой и изяществом Михалины Ивановны, что ж с того? Разве она не красива? Разве не изящны её движения, не утончённы манеры? Я напоминал себе, что не один любуюсь княгиней, что это любование делает её сиятельству заслуженную честь. И думал затем: я восхищаюсь умом Михалины Ивановны и смелой иронией, что слетала с её уст за ужином так естественно и метко, будто ей совершенно не требовалось задумываться, чтобы сделать остроумное замечание. Что с того? Разве ж это преступление? Да я могу хоть прямо заявить князю, что не устаю восторгаться его супругою! И ежели я это сделаю, Ростиславу Всеволодовичу будет лестно, как и всякому мужу, чья жена хороша. Я придумывал ещё десятки доводов, и моя совесть под их весом шла на уступки, допускала то или иное и, в конечном счёте, успокоилась вовсе: да, я влюблен в чужую жену. Но разве позволяю я себе лишнего? Никогда. Я не предавал оказанного мне доверия ни когда стал вхож в дом Холмских, ни когда обрёл почётное звание близкого друга семьи. Хотя удобных предлогов для намёка и даже действия у меня было множество. Весьма часто я думал, что Михалина Ивановна может ответить. Княгиня держалась с мужем ровно с тою же благосклонной отстранённостью, с каковою относилась ко всем окружающим. Глядя на её золотисто-хрустальную улыбку — солнечно-искристую, но не греющую, а прохладную и хрупкую, легко могущую пропасть — я был почти уверен, что она не любит Ростислава Всеволодовича. Во всяком случае, любит не так, как женщина любит мужчину. Но несмотря на то, что обращённые ко мне улыбки казались мне куда как теплее, интимнее, я не смел выйти за границы дозволенного другу: пусть её сиятельство не любит его сиятельство как мужчину, она всё ещё любит его как мужа. Моё смирение, впрочем, не означало, что я не стремился при каждом удобном случае проводить время в обществе Михалины Ивановны. Я не смел перейти границ, но в том, что мне было дозволено, был печливейшим другом. Ничто для меня не было слаще и мучительнее этих прекрасных минут вместе. Я и сейчас, примчавшись из Питера и явно переплатив извозчику у вокзала, поднимался по парадной лестнице вслед за дворецким с глубоким трепетом в душе. Я телеграфировал о своем приезде, поэтому меня ждали. Точнее, ждала меня одна Михалина Ивановна — Ростислав Всеволодович уже отбыл со своим полком на театр военных действий. Но княгиня, кажется, не предполагала, что я приеду так скоро после прибытия поезда: дворецкий проводил меня не в гостиную, а к кабинету её сиятельства. Эта светлая комната с множеством книг в резных шкафах и парой не то чрезвычайно просторных кресел, то ли чрезвычайно же малых диванчиков ничуть не походила на кабинет в привычном понимании. Здесь даже не было стола — только два столика. Один, изящный, с перламутровой инкрустацией, таился меж фикусов в высоких кадках, а второй, кофейный, стоял меж кресел-диванов. Остальное место занимали какие-то милые сердцу Михалины Ивановны вещицы, истории коих я не знал, и экзотические для наших мест растения, которые Ростислав Всеволодович привозил для неё из тех мест, где ему доводилось служить. Но хоть это помещение мало подходило для работы, звалось оно именно что кабинетом, и именно здесь Михалина Ивановна предпочитала заниматься делами. Не без удивления узнал я однажды, что дела её — управление всем хозяйством: особняками, имениями, вкладами и ценными бумагами, движимым имуществом и бог весть чем ещё. Ростислав Всеволодович, человек служивый, в это не вмешивался и ограничивался сиюминутными или кратковременными предприятиями, с которыми мог управиться от начала до конца, покуда он на месте. Княгиня, впрочем, и без участия князя прекрасно со всем справлялась. Когда я вошёл, она как раз сидела за перламутровым столиком, покручивая в пальцах перо. Пред нею лежала разлинованная учётная тетрадь с ровными столбцами цифр и краткими пометами. У одного я, склоняясь в поклоне, заметил тщательно выведенный карандашом знак вопроса. — Здравствуйте, Михалина Ивановна. Михалина Ивановна мне улыбнулась: — Здравствуйте, Пётр Петрович. Хорошо ль доехали? — Спасибо, не жалуюсь, — ответил я. Я так яростно стремился вырвать из рук у безжалостного времени как можно больше часов, чтобы провести их рядом с княгиней, что, приехавши на вокзал в Петербурге, не стал ждать, а взял последний билет на поезд, готовый отойти в Москву через четверть часа. Билет этот был на место в вагоне третьего класса. Зелёный вагон со скрипящими стенами и жёсткими лавками едва ли был приличен человеку моего рода и звания, но мне, право слово, было всё равно. Дрожащий свет коптилок едва пробивался сквозь густой и едкий махорочный дым, стук колес перекрывался кашлем и гомоном — кто-то шумно лузгал семечки, кто-то болтал, а иные ругались. Когда к ночи окна непроглядно застлал туман, одна ссора дошла до драки. Я поднялся, намереваясь пробиться сквозь тесноту и чад, чтобы разнять драчунов, и с некоторым облегчением заметил, что-то же самое сделал дремавший в углу священник. Но не успел я сделать и пары шагов, как меня поймала за рукав пробуждённая шумом женщина, лежавшая на лавке: «Не ходите, сами угомонятся…» Я посмотрел на неё. В тревожных отсветах ламп лицо женщины было едва видно, но по смутно просматривавшимся чертам и речи я принял её за учительницу. Не гимназии, конечно; может быть, сельской школы. Она отпустила мой рукав. Пока я отвлекся на «учительницу», священник добрался до дерущихся и разогнал их по разным концам вагона. Действовал он не столько пастырским словом, сколько крепкой дланью. Мелькнуло и крепкое выражение. После он перекрестился и вернулся на своё место. Драчуны ещё какое-то время вяло переругивались через вагон. Хныкал у кого-то испуганный ребёнок. Отовсюду слышались голоса тех, кто ещё не спал, и раскатистый храп тех, кому удалось уснуть. Тянуло сквозняком, но дыма это не разгоняло. И обо всем этом Михалине Ивановне едва ли следовало знать. — Вы, верно, устали с дороги? — уточнила княгиня и чуть сощурила глаза, присматриваясь ко мне. Несомненно, со столь близкого расстояния ей хорошо были видны следы дурного сна на моём лице. — Устал самую малость, — заверил я, не желая расставаться с её сиятельством так скоро. — Чашка кофе всё исправит. Михалина Ивановна мягко кивнула и в то же мгновение дернула шнур звонка. — Накройте нам с Петром Петровичем в столовой, — деловито велела она вошедшему слуге. — Кофе. И чаю. Да ещё что-нибудь к ним… лёгкого? — вопросительно взглянула она на меня. Я кивнул. После почти бессонной ночи меня одолевала тусклая, усталостная тошнота. Благодаря кофе я, пожалуй, смогу перекусить, но ни на что существенное мне сил не хватит. — Лёгкого, — уверенно повторила княгиня и захлопнула тетрадь. — Право слово, после отбытия Ростислава Всеволодовича я уж несколько запамятовала, к чему у нас в доме столовая, — доверительно поведала она мне, поднимаясь, — почти не покидаю кабинета. Даже ем здесь же. — Вам, верно, тяжело без его сиятельства, — с вежливым сочувствием заметил я. Проклятые условности! Михалина Ивановна тотчас будто застыла — строго приподняв подбородок, скромно опустила глаза и ответила ровно, будто урок: — Какой жене не тяжело, когда муж на войне? Но это его долг. — Хорошо, что я не женат, — глухо произнес я, чувствуя себя словно бы виноватым за то, что княгине приходится говорить о долге мужа. Говорить так, словно речь о долге жены. Михалина Ивановна немедленно вскинула на меня глаза. Терпкий, проницательный взгляд. — И вы, — только и сказала она. Я кивнул, хоть ни о чём меня не спрашивали: — Я еду на Балканы. В Москве остановился, чтобы проститься. Княгиня величественно поднялась из-за стола и сообщила, смягчив тон: — В нашем доме не принято грустно прощаться. Давайте прикажем подать что-нибудь изысканное и не будем говорить о войне? — Давайте, — не раздумывая, согласился я. С Михалиной Ивановной — что угодно.