бойхуд

Кадр 2

Река переливается зелёным в лучах нещадно палящего солнца. Мы сидим на скамейке на пляже, Дима ковыряет пальцем облупившуюся желтую краску и смотрит вокруг, прищурившись. В поле его зрения попадают: дети в блестящих надувных кругах; отчаянно лающая собачонка, бегающая вокруг своих хозяев, возлежащих на расстеленных полотенцах; женщина, обильно намазанная кремом для загара; девушки, играющие в волейбол. На последних он задерживает взгляд. Я опускаю глаза. Девушки. Я плыву мимо них в пузыре, завороженный, неспособный прикоснуться к их миру. Миру телефонов-раскладушек, ночёвок и блестящего лака для ногтей. Это сейчас я понимаю, что нет никаких двух миров — их семь миллиардов. Но тогда мне, мальчишке, которому однажды пришлось в спешке смывать тушь, заслышав ключ, поворачивающийся в двери, казалось, что я оказался непосвященным в какую-то огромную тайну и теперь никогда не смогу её раскрыть. Эта тайна звучала в звенящих браслетах, в перешептываниях на уроках, в музыке, переданной по блюту— — Блин, слушай, я такую песню недавно нашел, просто закачаешься. Дима толкает меня в плечо, возвращая в реальность. — Дай мне свой телефон. Я достаю из кармана свою кнопочную нокию и вкладываю в его ладонь. Несколько минут он сосредоточенно колдует над нашими телефонами. Когда он возвращает мне мой, на экранчике черным по зеленому мерцает «Linkin_Park_Numb.mp3». Дима выглядит довольным. — Она только недавно вышла. Клип крутят по телеку. Послушай, она крутая. В отличие от того, что ставят здесь. Он злобно смотрит в сторону пляжной кафешки, откуда орёт «Русское радио». Дима залезает с ногами на скамейку и начинает барабанить по её спинке. Его взгляд вновь возвращается к играющим в волейбол. — Не хочешь поиграть? Я отрицательно мотаю головой. — Ну пойдем, — уговаривает он, растягивая гласные, — будет весело, вот увидишь. Я вцепляюсь в спинку скамейки. — Что ж ты всё время такой зажатый? Он трогает моё плечо. От его прикосновения у меня ощущение, как будто меня жалит несколько ос. Я выныриваю из-под его руки. — Иди сам, я здесь посижу. Он пожимает плечами и встает, снимая с себя футболку. В отличие от меня, сгорающего от первых же лучей солнца, Дима ровно загорел. Он картинно отводит плечи назад, выпячивая грудь, и размашистыми шагами идет к волейбольной площадке. Волейбольная площадка — это громко сказано, так, квадрат песка и натянутая сверху сетка. Дима подбегает к краю площадки и перекидывается парой слов с играющими, те кивают головой, принимая его в свой круг. Диму везде принимают. Я чувствую себя оставленным, хотя сам же отказался идти. Я злюсь на себя: почему я всегда боюсь? «Трус! Трус! Трус!» — я даю себе мысленную пощечину и угрюмо пялюсь на муравья, ползущего по скамейке. Я не замечаю, как подбегает Дима. — Ты точно не хочешь присоединиться? А то получается неравное количество, если бы ты пошёл в одну команду, а я в другую…, — запыхавшийся, он захлёбывается в словах. Я уже готов согласиться, но картинка всплывает в моём сознании и застилает глаза: я, моё бледное, нескладное тело с торчащими во все стороны рёбрами, моё неумение играть в волейбол, я промахивающийся, я падающий, смеющиеся девушки и смеющийся вместе с ними Дима, показывающий на меня пальцем. — Пойдём отсюда, — говорю я себе под нос. Дима смотрит на меня озабоченно, но согласно плетётся следом, на ходу надевая футболку. По дороге он пытается развеселить меня какими-то шутками, но их заглушают мои собственные мысли. Я выгляжу жалко, я чувствую себя жалко, солнце печёт мне плечи, и я злюсь, что буду не просто неудачником, а обгоревшим неудачником. До Диминого дома мы доходим в молчании. — Ну, давай, пока, — неуверенно произносит он, касаясь моего плеча. Его пальцы оставляют на нём белые следы.