бойхуд

Мы идём по пыльной дороге. Сквозь тонкую подошву старых кроссовок чувствуется каждый камешек. Бабочки-капустницы стайками опускаются на сухую землю. До смерти хочется пить. — Саш, — А? — Пить хочется. Я согласно киваю и втягиваю носом воздух в знак своей беспомощности перед лицом высших сил, ниспославших на наши непокрытые головы эту чёртову жару. Мимо нас в мутном вареве плывут дачи: кирпичные, деревянные, обшитые сайдингом, увитые плющом, опоясанные верандами. Я смотрю себе под ноги, пинаю землю носком кроссовки, поднимая облако пыли, а когда перевожу взгляд на Диму, то вижу, что он остановился перед сетчатым забором одной из дач. Хитрый прищур его глаз даёт мне понять, что его посетила какая-то идея — одна из многих, постоянно кипевших в его сознании. Он ставит ногу в отверстие между прутьями и вцепляется руками в проволоку — забор прогибается под его тяжестью. Обернувшись ко мне, он бросает: — Камон, залезай! Я жду, пока он наконец соскочит на землю на той стороне, неуверенно наступаю в просвет проволоки и переваливаюсь через забор, задевая ногой острый конец прутика и оставляя на икре длинную царапину. Неловко спрыгнув, отряхиваю руки о шорты и смотрю на Диму вопросительно: какого, собственно, чёрта мы сюда попёрлись? Он поднимает вверх ладонь — «помолчи» — и уверенно идёт по чужому участку. Я озираюсь по сторонам, мучительно пытаясь вспомнить, не было ли на заборе таблички «осторожно, злая собака», и чуть не натыкаюсь на Диму, когда тот резко останавливается. — Смотри, — он с гордым видом обводит рукой землю перед собой. Я приглядываюсь и понимаю, что мы стоим перед клумбой, заросшей клубникой. Дима садится на корточки, срывает ягоду с тугого стебля, кладёт в рот и кривится: — Кислая. Вытянув перед собой футболку, он торопливо складывает в подол мелкие ягоды с зелёными шапочками и хмурит брови: — Ну, чего ты стоишь? Давай, собирай. Я неуверенно срываю клубничину за клубничиной, когда вдруг слышу окрик: — Вы чего делаете, негодяи? Обернувшись, мы с Димой видим стоящую на крыльце женщину в резиновых тапках. Она грозит нам рукой и, переваливаясь, спускается по ступенькам. Мы бросаемся к забору, прижимая к груди задранные футболки, полные ворованной клубники. Ягоды высыпаются из подола, вслед нам несутся неразборчивые ругательства («нелюди! гады!»), но мы уже на той стороне, мы уже бежим по пыльной дороге, мы уже далеко. Дима останавливается, запыхавшись, и отпускает футболку, клубника рассыпается по земле каплями крови, он хватается за коленки, наклоняется, тяжело дыша, и смеется, смеется, смеется. Я, с сердцем, колотящимся в горле, застываю рядом, от страха и бега не в силах выдавить из себя ни слова, он толкает меня в плечо, и меня тоже пробирает смех, нервный, неостанавливаемый, бесконечный. Мы садимся на обочине и едим грязными руками кислые ягоды, размазавшиеся по моей белой футболке. Пить больше не хочется. * Чтобы вспомнить этот день, эту кражу без взлома, мне не нужна картинка, достаточно одного звука, гулкого эха наших смеющихся голосов. Но эта вспышка перед глазами — моя футболка с красными разводами (как укоризненно на меня посмотрела мама!) —неизбежно напоминает о том, что произойдет всего 12 недель спустя, о таких же красных разводах на той же футболке, о том, как, словно клубника, передо мной на землю закапала кровь. Но это — потом.