Жажда трофея

      Чонгук чуть ли не глотал песок, кашляя в сжатый кулак. Дымка из пыли поднималась на пару метров над его головой, застилая взор желтоватым туманом. Рука наливалась свинцом от усталости и с трудом сжимала эфес сабли, остриём тащившейся по сухой земле вслед за его шагами. Липкая от пота грудь была усыпана песчинками, скатывающимися при каждом вдохе к шароварам на бёдрах, уже сползшим до тазовых косточек из-за непрекращающихся прыжков и выпадов. Чонгук выжидал, насторожившись, будто зверь перед нападением, не отрывая глаз от своей точной копии напротив. Чон, принявший ту же позу, что и он, пружинил на полусогнутых ногах и крутил саблю в руках, выворачивая кисть. Их поединок длился уже третий час, и они просто вымотались, каждая мышца тела ныла и пульсировала, горячее дыхание опаляло сухостью горло, а глаза слезились.       Чонгук прекрасно понимал, что задумал судья, поэтому время от времени бросал на того взгляд, полный презрения.       Оба брата уже третий сезон как получали титул чемпионов главного турнира империи, определяющего иерархию воинов, и это, похоже, многим начало не нравиться. Начав ещё мальчишками из низшей, "медной" касты, они быстро положили на лопатки своих предшественников, летящей стрелой переведясь через заурядный "бронзовый" класс в элитный "серебряный", совершенствуя навыки и побеждая противников. Оказавшись уже на вершине военного ранга, они до сих пор не смогли утолить свой голод, победа стала для них необходимостью и привычкой. Беспрерывные тренировки – приятно утомляющие, сдвигающие границы их возможностей и поднимающие самооценку – привели их туда, где они и находились сейчас. Вот только жажда сразиться с сильнейшими противниками заставила их в итоге победить лучшего бойца империи, весь прошедший год носящего чин "золотого" воина. Этим званием обычно награждался один-единственный альфа, чемпион финального поединка лучших – выше него стояли лишь назначенные самим императором командиры и генералы войск.       Что ж.       Империи пришлось менять законы состязания, потому что кандидатов на приставку "золотой" к своему имени было два, и они так просто не сдавались.       На своей первой Арене за звание чемпиона Чон и Чонгук встретились как противники и не играли в поддавки из-за уважения, легко парируя атаки друг друга – они знали каждый шаг своего близнеца, каждый взмах рукой, каждый тактический ход. Им самим было любопытно: кто же из них сильнее? Годы совместных спаррингов позволили им одинаково отшлифовать умения и стили, отчего оба брата были похожи не только внешностью, но и мастерством боя. Их первая схватка длилась больше пяти часов, досыта развлекая гражданских в амфитеатре, пока уставший судья не остановил их и не объявил, что потребует аудиенции военного совета, дабы решить судьбу двух амбициозных альф, не уступающих друг другу в мощи и ловкости, как и в выносливости. Именно тогда по всей империи расползлись слухи о непобедимых близнецах, достигшие даже ушей императора – тот не смог остаться в стороне, с любопытством интересуясь результатами турнира. Прознав об аномалии в рядах обычных бойцов, царствующий омега взял всю ответственность на себя и отдал приказ выдать весомые титулы обоим альфам, впервые в истории объявляя равноправных победителей.       Немыслимый вердикт.       Но на этом их слава не закончилась. Изначально, проводимый каждые три месяца турнир был предназначен для того, чтобы дать всем воинам шанс показать себя и попробовать занять место "серебряных" и, может даже, "золотых", выбиваясь в верхушку. Капля надежды для альф-салаг, которые считают, что достойны большего, и напоминание старшим по званию, что лучшие они не навечно. Однако, в противовес преследуемой устроителями цели, близнецы Чон и Чонгук и близко не подпускали никого к своему чину чемпионов, ровно девять месяцев подряд всё так же выигрывая турнир вдвоём, вынуждая судей каждый раз обращаться к императору за позволением вновь выдать ненасытным альфам лучшее звание. И каждый раз получая на это добро свыше. К их успеху привыкли настолько, что даже не давали финальному сражению затянуться и на час: судья со скучающим видом объявлял обоих победителями тогда, когда равенство в навыках было налицо.       Баланс всё так же не менялся. Лавры всё так же принадлежали им.       Некоторые проклинали братьев и с завистью провожали осуждающими взглядами, а другие, более сообразительные и рациональные, сдружились и стали верными сослуживцами, приглашая на совместные панибратские пьянки. Чон и Чонгук, доверчивые и добродушные, отзывались, наслаждаясь компанией однополчан. Но, несмотря на широкий круг их товарищей, мало кто знал, что за нескончаемой вереницей побед близнецов скрывалось уже не желание считаться лучшими бойцами, как раньше, когда азарт свершений и триумфа играл в гормонах. Нет, дело было не в гордыне или самовлюблённости. Их даже пытались уличить в алчности, ведь традиционный приз для всех "золотых" воинов после турнира – это визит на целый день в императорский дворец, эдакий красивый жест от правящей стороны. Чемпионов осыпали щедрыми дарами и возможностью насладиться пребыванием в отведённых для них царских хоромах – отдельными, примыкающими к палацу гостевыми покоями и покорной прислугой, которая безропотно выполняла любые указы в границах разумного.       Тем не менее присутствие самого правителя не всегда являлось частью награды. А если так случалось, то его лик не раскрывался почти никому: правитель предпочитал удаляться за полупрозрачный балдахин высокого трона в приёмном зале, одаривая победителя лишь своим голосом. Великодушное решение императора приглашать победителей позволяло ему быть ближе к людям, создавать мнимую иллюзию, что яркой разницы в сословиях нет и любой может стоять с ним рядом, если достоин этого. Правда, при этом монарха продолжали боготворить – пелена таинственности и недоступности всегда присутствовала, чётко разделяя Его и всех остальных, приправляя образ внеземной харизмой. Его Императорское Величество оставался выше в любом случае, пусть и был весьма отзывчивым и внимательным к своему народу и их просьбам, желаниям, стараниям угодить власти.       Эта умелая игра в "пряник и кнут" вызывала ещё большее уважение к правителю: располагала, но и ставила на место. Идеальная стратегия, гарантирующая трепет перед владыкой. А все сомнения и неприятный осадок от подозрений в манипуляциях с результатами скрашивались выгодными предложениями и компромиссом с недовольными. Также – блюдами с монетами, вкуснейшими яствами и добротным оружием. Как например - дары императора чемпионам, из-за которых Чона и Чонгука и подозревали в жадности. Однако и в этой клевете злые языки били мимо: они даже догадаться не могли об истинной причине извечного триумфа "золотых" близнецов. Всё было куда глубже и страшнее. Пусть изначально Чоном и Чонгуком и двигал спортивный азарт, вызов в начальном матче. Но после их первой встречи с императором во время вручения драгоценных даров примитивные мотивации самоутвердиться определённо пропали, уступив место чему-то совершенно другому.       Деликатным чувствам, ранимым и волшебным. На пару глупо влюбившись по уши в самого желанного омегу во всей стране, известного не только своей неземной красотой, но и кристальной невинностью, они выдвинули сами себе смертный приговор. Но что можно было с этим поделать? Их сердца были в одночасье покорены одним лишь бархатным голосом омеги, плавной мелодией обволакивающим их уши, и его необыкновенным ароматом, таким насыщенным в приёмном зале, что кружило голову. Кроме этого были видны только очертания омеги за вуалью, полностью маскирующей лицо монарха на троне. Братья не знали его ни внешне, ни лично, хотя уже потеряли себя – их словно околдовали, не оставляя ни шанса на спасение. Альфы были навеки обречены, не зная, куда себя деть, когда признались друг другу в общей симпатии к недоступному: Чон первым заметил мечтательный взгляд Чонгука и всё понял, потому что ощущал то же самое. Они были слишком очевидны в своём восхищении. Чон тогда украдкой завёл брата за угол во время ознакомительной прогулки по дворцу и зашептал ему о том, что всё знает, встречаясь с ним блестящими, хмельными глазами.       Но, конечно же, им ничего не светило...       Если бы император сам не оказался к ним неравнодушен, после первой встречи и общения ни о чём предложив остаться на ещё одну ночь. Как он объявил – дополнительная награда за уникальную победу вдвоём, не виданная никем ранее. Потрясённые, Чон и Чонгук не верили своему счастью, переглядываясь и радуясь тому, что смогут лицезреть лик венценосного вновь, пусть и за покровом. Ведь они и гадать не могли, что ночью их ждёт тайный визит омеги в гостевые покои. Чимин, как он доверительно попросил его называть, с покровительственной полуулыбкой на полных губах словно парил в прозрачном белом шёлке и бриллиантовых подвесках по их спальной ложе, когда вошёл в полночь через мощные двойные двери. Без единой дополнительной ткани, скрывающей его внешность от чужих глаз - его лик перед ними был рассекречен. Потому что чужих в покоях уже не было. Эфирный, по-хозяйски спокойный и грациозный, будто чёрная пантера на охоте. Не оставляющий альфам, его жертвам, ни йоты выбора. Не они решали, быть ли с ним – это решал император и только он, зорко, как сокол, присматриваясь к ним целый день во дворце и в конце концов решив для себя: он хочет только их.       А Чимин обожал брать то, что хочет.       К удивлению близнецов, девственный монарх в их постели оказался не таким уж и девственным, как о нём говорили, к тому же и весьма сладострастным. Абсолютно разнузданный, Чимин был открыт в своих желаниях и предпочтениях, не боясь озвучить их и даже использовать в флирте. Но братья не слишком заостряли на этом внимание, полностью очарованные его обаянием и мягкой властью, сквозящей в каждом движении, в каждом слове. Мальчишками здесь оказались они, а не он. Скованные альфы смущённо признались ему тогда, что знали в постели только друг друга, секретно ото всех снимая напряжение наедине и ни разу даже не касаясь с потаенным смыслом омег, которые иногда сами просились в руки. Темнеющие глаза Чимина после их откровений заводили невероятно. Неопытные и пугливые, не решающиеся хотя бы дотронуться до правящего омеги и пальцем в страхе, что не достойны его, братья постепенно, с каждой минутой, учились, как доставлять удовольствие под руководством терпеливого и обходительного Чимина, направляющего и руководящего ими в мастерстве любовных утех. А тот был и рад стараться, понимая, что попал в яблочко, когда разглядел в них то милейшее нечто за фасадом крепких и мускулистых тел, в который раз убеждаясь, что прекрасно умеет читать людей.       Их отношения – табу.       Вот что сказал Чимин на утро после сладкой ночи, полной нежных ласк, ненасытных толчков и заглушённых подушкой стонов. Сам опьянённый своей ночной авантюрой, утром омега очнулся и строго осудил себя за немыслимую выходку, не желая, чтобы альфы пострадали из-за его слабости. За себя он даже не волновался – если его и предадут, в чём он сильно сомневался, то россказням о его распутстве всё равно никто не поверит. Поэтому он и позволял себе иногда рискованное баловство. Целомудренная жизнь во дворце копилась в нём, как песочные часы, которые в итоге взрывались от чрезмерной массы песчинок – те, разрывая изнутри стекло, градом высыпались наружу. Чимин потерял контроль и поддался искушению, одновременно жалея и нет о том, что сотворил. Нарушение многовековых правил вызывало в нём столько восторга, покалывающего под кожей, что он не мог не соблазниться. Однако при этом Чимин понимал, что прекрасное длится недолго, и вскоре ему придётся вернуться к своим обязанностям в привычном одиночестве целибата.       Чонгук и Чон в свою очередь не были глупцами: они знали, что мезальянс вне закона, да ещё и с такой сакральной фигурой для их родины. И всё же тяга к омеге была сильнее, прощание сжимало сердце, побуждая свернуть ради Чимина горы, даже если тот об этом и не попросит. Опустошение внутри требовало каких-то действий, решительных и целеустремлённых. И они твёрдо решили: единственный выход встретиться вновь – продолжать выигрывать турниры. О чём они и сообщили поражённому омеге на прощание, обещая, давая клятву в том, что встретятся вновь. Тогда у них появится резонная причина прибыть во дворец с приходом нового сезона и лишь надеяться на то, что император вновь их примет с распростёртыми объятиями и допустит к себе в постель. Ничто не гарантировало им, что их первая с ним ночь не была последней, потому Чон и Чонгук решили доказать Чимину свою преданность, способность стать лучшими любовниками.       Пусть только на один день, но оно того стоило.       Чонгук до сих пор просыпался от влажных снов, где всплывали воспоминания того, как Чимин брал его за запястье и позволял широкой ладони альфы опуститься на его вздымающуюся грудь. Как Чимин лишил его девственности, упираясь ему в каменный живот рукой, когда скакал верхом, приноравливаясь к непривычным размерам Чонгука. Он помнил, как засыпал, впервые обессиленный не от изнуряющих тренировок или силовых нагрузок, а от секса. При этом довольный, словно объевшийся сочным мясом тигр, с таким же смаком облизываясь и расплываясь в широкой улыбке, по-настоящему повзрослев. Помнил, как впитывал в себя каждый изгиб Чона и Чимина, когда пришла очередь его брата попрощаться с невинностью. Чонгук никогда не забудет, как тот повалил тогда омегу на спину и стал неуверенно толкаться вперёд, краснея, когда Чимин не выдержал и тихо рассмеялся, скрещивая ноги на его пояснице и уверенно нажимая пятками на неё сильнее, задавая свой темп. Эти бесценные моменты в его памяти останутся с ним навсегда, помогая в холодные ночи, утешающие и напоминающие, что они могут повториться, если они с Чоном снова выиграют турнир.       Их мотивация была прочнее самой лучшей стали, и братья мощной стеной напирали на своих противников, не щадя никого на Арене.       Вот только сейчас их намеренно пытались вывести из строя. В этом не оставалось сомнений. Чонгук вновь украдкой посмотрел на безразличного судью, явно не намеревающегося объявлять о завершении их с Чоном боя так, как это было раньше. Чонгук, правда, не знал, в чём была точная причина. На них сделали ставки? Просто издевались? Или им в противостояние готовился какой-то козырь, который должен был отнять у них титул каким-нибудь грязным путём? В любом случае братья не имели права просто стоять и присматриваться к друг другу так долго: нужно было вступать в новую рутину отработанной схватки, которую они повторяли уже три состязания, привыкшие к тому, что выигрывают вдвоём. Вот в чём Чонгук был точно уверен: судья явно чего-то выжидал. Разминающийся напротив брата Чон был явно того же мнения, подозрительно осматриваясь по сторонам и ожидая подвоха в любую минуту – набираясь сил и энергии, не растрачивая их в столкновении с близнецом. Зрители неодобрительно шумели, требуя хлеба и зрелищ, но альфы не обращали на них никакого внимания: что-то было не так.       Чонгук весь подобрался, чуя надвигающуюся опасность интуицией, опытом, водя носом и морща его у переносицы в попытке уловить хоть что-то, что подскажет ему, что их ждёт.       И он ощутил.       Чон дёрнулся синхронно с братом, как только в воздухе разнёсся запах сырого мяса и крови. Не давая им и секунды на своевременную реакцию, металлические зубчатые ворота, ведущие в арену амфитеатра, неожиданно протяжно заскрипели, поднимаясь и открывая выход из подземных проходов. Немыслимо: дабы не срывать поединок, ворота всегда оставались закрытыми, обычно никак не задействованные, лишь в боях с дикими животными или скачками. Чонгук в последний раз глянул в сторону судейского балкона, где вершитель обычно восседал на устланной узорчатой парчой тахте, попивая вино с фруктами, однако того уже не было на месте – сидение пустовало. Чонгука пробил ледяной озноб нехорошего предчувствия.       "Все, бегите!" – срывающийся голос Чона, и альфа тут же обернулся обратно к уже открытой клетке, на секунду каменея от страха. Из темноты пещерного коридора на свет палящего солнца грузно вышло чудовище. Самая настоящая химера, о которой он слышал лишь от разведчиков, наблюдающими за гнездом монстров издалека, со скал, ни за какие посулы не решаясь подойти ближе. Живущие только в бездонных ущельях, далёких от поселений, и редко вылетающие наружу, если только не в поисках добычи, эти чудовища были редкими, экзотическими питомцами исключительно зажиточных купцов. Жуткое удовольствие только для тех, кто купается в золоте и не знает, на что ещё его тратить, чтобы похвалиться перед товарищами. Безумцы-богачи заказывали себе химер через лучших наёмных воинов, щедро оплачивая их риск быть съеденными заживо. И когда летающих зверей наконец-то ловили, то определённо не отправляли в темницы Арены, а доставляли прямиком в особняки толстосумов, которые обустраивали специальные вольеры для их проживания.       Так как же?..       Как химера могла оказаться здесь и сейчас, в трёх днях пути от своего места обитания?!       Чонгук с тихим ужасом уставился на чудовище, которое предостерегающе било задними копытами по сухой земле, его толстый змеиный хвост извивался по потрескавшейся почве. Химера раскрывала розовую пасть и шипела, вываливая двойной язык. Козлиные ноги отвратительным образом переходили в львиное туловище, где прямо из шеи росли ветвистые рога и находилась голова с облезлой гривой и бешеными жёлтыми глазами; мелкие клыки, словно у акулы, сверкали от того, насколько они были острыми. Передние лапы, как у огромной птицы – с тремя когтистыми пальцами – прижимались к исхудалой груди, а тянущиеся к небесам перепончатые крылья еле двигались, дырявые и болезненно порванные. Химера явно не прилетела сюда сама, она была поймана, избита и закована в цепи – обозлённая и голодная. А единственная доступная для неё пища уже разбегалась со зрительских сидений с душераздирающими криками, оставляя альф-близнецов одних на Арене – забаррикадированных высокими стенами амфитеатра и единственным выходом из него, перегороженным чудовищем.       Взгляд химеры медленно сфокусировался на братьях вдалеке.       Чонгук застыл, боясь лишний раз шелохнуться, и тихо обратился к близнецу: — Чон...       Не успел он договорить, как зверь вдруг рванул к ним, отталкиваясь мощными копытами от земли и пытаясь взлететь, но в итоге падая и ковыляя – крылья подвели его, дёргаясь одними обломками. Чонгук отскочил от брата, чтобы не быть с ним одной лакомой целью на обед, на этот раз уже просто выкрикивая: — Займись её хвостом, я – мордой!       Чон молча кивнул и побежал вдоль борта Арены, шум и гам паникующей толпы мешал сосредоточиться. Только глаза не подводили, не отрываясь от чудовища и внимательно следя за её ловким, змеиным хвостом, готовым прыснуть ядом или укусить в любой удобный момент. Обогнув зверя, Чон закачался из стороны в сторону, примеряясь к движениям змеи, будто гипнотизируя её, а затем вовремя уклонился кувырком, когда та кинулась, атакуя. Вывалявшись в пыли, альфа тряхнул головой и сделал ещё один шаг назад, отмеряя, до какого момента хвост не сможет достать его из-за ограниченной длины. Только если химера не сделает шаг назад, конечно. А та была пока занята Чонгуком, который пробно налетал на неё с разных сторон и тут же отпрыгивал, чтобы вновь напасть и задеть лезвием сабли. Чон краем глаза уловил его выпады и понял, что задумал брат: ослепить, а в лучшем случае – отрубить ей голову. Он быстро выставил наверх руку, подавая знак, что станет приманкой. Чонгук коротко кивнул, принимая его тактику, и приостановил атаки, чтобы дать близнецу сделать свой первый ход.       Чон коснулся земли коленом, упираясь пальцами в засохшую грязь для стабильной опоры и немигающим взглядом следя за виляющим хвостом, а затем внезапно рванул к нему, как сорвиголова – напролом. Отчаянно, но смело. Вот только следующее, что к своему страху услышал Чонгук – это его крик боли, как удар молотом в сердце, заставивший его потерять бдительность. Не думающий уже о своей защите, Чонгук выглянул из-за химеры в волнении за близнеца и оцепенел: брызги специфичного яда змеиного хвоста, опаляющего кожу, успели попасть Чону на обнажённое плечо, когда тот голой рукой схватил змею у челюсти, зажимая голову и не позволяя ей двинуться в ответном нападении. Чонгук был на волоске от решения бросить всё и помочь брату, однако красноречивый взгляд того, требующий закончить начатое, убедил его в обратном. Химера взревела как резанная, когда одним точным взмахом здоровой руки Чон, стойко перенося тяжелейший ожог, отсёк голову её змеиному хвосту – та, мёртвая, покатилась вбок, поблёскивая стеклянными глазами. Разбушевавшееся чудовище пыхтело от гнева и купилось на отвлекающий манёвр братьев, поворачиваясь к Чону, чтобы разорвать его на части.       Чонгуку большего и не нужно было.       Не теряя и секунды, он с разгону мощным прыжком оторвался от земли, взлетая в воздух будто птица, готовая вот-вот приземлиться. Со всего размаху, крепко держа саблю за эфес уже двумя руками, Чонгук метко целился в шею по круговой траектории, пользуясь всем своим немаленьким весом как дополнительной силой для давления. Известное слабое место химер, где располагалась самая уязвимая кость, находилось как раз на её затылке, к которому открылся доступ. Лезвие как родное вошло в кожу монстра, словно в масло, скользя глубже, но застряло где-то у хребта. Чонгук, рыча не хуже своего врага, до предела напряг бицепсы, пытаясь пробиться через позвонки, ногами упираясь в туловище чудовища. Зверь продолжал клокотать от злости и боли, его хвост, обычно защищающий спину, был бесполезен, кровоточа и, как безумный, извиваясь по сторонам.       Чонгук сжал челюсти до скрипа зубов, щурясь и хмурясь: его удар, будь он проклят, не был достаточно удачен, чтобы с первого раза попасть в слепую зону, сместившись чуть влево и уткнувшись в хрящ кости. Единственный выход – вытащить саблю и рубить ей снова, чтобы окончательно добиться своего, но на это могло не хватить времени. Химера будет защищать раненное место, как мать – своих детей. Надежда оставалась только на помощь брата или чудо. Однако Чон уже лихорадочно потел от действия яда на своей коже, пусть ещё и не дошёл до стадии галлюцинаций. Он собирался было прийти на подмогу брату и подступиться ближе, но чудовище тут же попыталось схватить его своими когтистыми лапами, а скорость у альфы уже была далеко не та, чтобы, лавируя, суметь обойти их. Чонгуку придётся справляться самому. Чон тяжело дышал, пытаясь удержать трезвое сознание тем, что считал вдохи и выдохи.       Ему бы просто продержаться до победы, дожить – уже роскошь.       Разочарованный своим промахом, Чонгук всё-таки решился пойти на риск, усердно потянув саблю на себя и с трудом вытащив её, уворачиваясь от слепящих брызгов крови, попадающих в глаза. Страдающий зверь воспользовался моментом затишья и что есть мочи подпрыгнул, пытаясь снова взлететь, пусть и безрезультатно. Тем не менее равновесие от мощного толчка было уже потеряно, и Чонгук кубарем слетел со спины химеры, с грохотом падая на землю и резко застонав от адского прострела от поясницы прямо к затылку. Будто только этого и ожидая, чудовище вдруг наклонилось вперёд, приземляясь на свои когтистые лапы и балансируя на них, чтобы замахнуться копытами в лежащего Чонгука, готовясь лягнуть его со всей своей силой пятерых мощных коней. Отчаянный вопль Чона вдалеке, широко распахнутые глаза Чонгука и приближающиеся к его лицу твёрдое, как камень, копыто, которые одним ударом размажет его мозги в кашу.       Это конец.       Чон, игнорируя своё критическое состояние, с разбегу отчаянно упал на спину и проехался по песку прямо в лоб к химере, которая только и открыла навстречу ему пасть, готовая перекусить шею. Не вздрогнув и не отступив, альфа был рад её встретить неожиданно смелым остриём лезвия прямо в глотку между смертельными зубами. Оказываясь под её тушей и не имея сил оттуда самостоятельно выбраться, обречённый Чон не сдался и коленом заодно мстительно ударил в чувствительное брюхо. Мимолётная заминка чудовища позволила Чонгуку спастись и быстро откатиться в сторону, губами по пыли, носом и лбом по камням, рассекая щеку поперёк. Не испытывая к себе ни капли жалости, он тут же вскочил на ноги, покачиваясь и глотая кровь с раны, голова кружилась, а в глазах двоилось. Заново замахнувшись саблей, на этот раз Чонгук более умело, одним махом дорубил раненный затылок корчащейся химере, отчего мышцы вздулись ручейками вен. Довершив приём, он сразу же потерял равновесие и завалился набок от отдачи летального удара.       Сабля Чона пером застряла в чудовище, отлетая вместе с застрявшей в так и не вырвавшемся рыке пасти, её рукоять закрутилась колесом, пока голова откатывалась от тела. Жуткое зрелище: безголовый зверь, на рефлексах всё ещё пытающийся высвободить когтями свою морду от оружия, которой просто уже нет на месте. Чонгук, заметив брата под туловищем химеры, которое в последнем издыхании вот-вот на него рухнет и раздавит, откинул прочь саблю и схватился за его ноги, выжимая из себя оставшиеся силы, но вытаскивая Чона в безопасное место, тужась и морщась от напряжения на износ. Рухнув чуть ли не одновременно с их уже побеждённым противником, Чонгук распластался в центре Арены рядом с Чоном, переводя дыхание. Кошмарное состояние брата заставило его позабыть о нанесённых ему самому повреждениях: плечо Чона посинело и покрылось волдырями от ожога, а глаза закатывались, организм поддавался губительному эффекту яда. Взяв себя в руки, Чонгук взвалил близнеца себе на спину и потащил вон из амфитеатра к их знакомому лекарю, не слыша неуверенных, но постепенно нарастающих оваций спрятавшихся на верхних рядах зрителей, с замирающим сердцем наблюдавших всё это время за схваткой века.       Чонгук не хотел славы: он просто хотел спасти брата.

***

      Тишина. Лишь где-то вдалеке шумом листьев раздавались приглушённые голоса и фырканье лошадей. Мягкий шаг их копыт по затоптанной глинистой почве отмерял секунды вместо солнечных часов. Янтарный свет костра, разожжённого в центре, расцвечивал жёлтым полотно шатра, грея неосязаемым теплом в студёную ночь засушливой степи. Блики огоньков подскакивали в воздухе и испарялись, уступая место новым всполохам. Скрашивая одиночество, Чон бездумно следил за тем, как они тлеют – только и делал, что двигал зрачками под полуприкрытыми веками. В горле было сухо, губы – будто пустыня, песок из которой засыпали в рот и раскалили жарким дневным солнцем. Кончики пальцев неприятно покалывало, толику за толикой возвращая затёкшему телу былую чувствительность. Ослабший и не имеющий никаких сил встать, чтобы найти себе воды и, вообще, осмотреться, Чон продолжал лежать и бессознательно наблюдать за игрой пламени, потеряв счёт времени.       Пока подолы шатра не разошлись. — С-... Сокджин!.. — надрывной голос, без сомнения, Чонгука дошёл до ушей быстрее, чем Чон успел перевести взгляд на брата, зашедшего под навес. — Он очнулся! Сокджин!! — Да не ори, слышу я.       Шум возни и быстрых шагов, которым сопутствовал шорох объёмных штанин, трущихся друг о друга. — Не умрёт он, говорил же, — чужое бурчание. — Иди вон лучше воды ему принеси из той глиняной амфоры. Займи себя чем-нибудь и не мешай!       Чон неожиданно устал фокусировать зрение на фигуре Чонгука. Он всё это время упорно пытался разглядеть её в деталях в попытке убедиться, что с его близнецом всё в порядке, но не преуспел – пока вместо альфы он видел лишь блеклое пятно телесного цвета. Утомившись, он закрыл глаза и тяжело вздохнул во все лёгкие, словно скидывая тяжкий груз бремени и волнения. Однако в итоге тут же закашлялся от опаляющего горло, как раскалённые угли, воздуха. — Так-так, не спеши, дыши медленно, порциями.       Знакомый голос Сокджина, лекаря, который пёкся о них ещё с малых лет, уже звучал рядом, успокаивая. Его широкая рука накрыла лоб, а затем приложила два пальца к шее, проверяя пульс. — Хорошо, восстанавливаешься. Держись, альфёнок, иначе Чонгук здесь без тебя совсем загнётся. Он меня уже вымотал своим нытьём и страдающими глазёнками.       Чон хотел улыбнуться в ответ на своеобразный юмор старшего альфы, но не смог – мышцы рта не желали слушаться. — Яду в тебе было – у-у-у, — всё продолжал мимоходом Сокджин, выразительно протянув гласную. Он какое-то время поворачивал голову больного из стороны в сторону и рассматривал его кожу, а затем потянул за нижнее веко левого глаза, заглядывая в расплывшийся по радужке зрачок. — Но ничего. Пара дней отдыха — и будешь здоров, как молоденький мустанг. Чонгук, да где же вода?!       Совсем рядом с ложем, на котором мёдом растёкся Чон, остановился до этого суматошно ускоряющийся топот. Чон попробовал снова посмотреть на, похоже, подошедшего брата, но вид ему перегородил нависший в затянутом шафрановом халате и с глиняной пиалой в руках Сокджин: — А теперь смотри, Чон. Знаю, что хочется пить. Но ты должен сделать только один маленький глоток, подержать его во рту немного, а затем очень медленно проглотить. Понял?       Тот немедленно кивнул, согласный на всё, лишь бы ему уже дали возможность утолить жажду. Сокджин приставил край чаши к потрескавшимся губам альфы и осторожно наклонил её, вливая чистую живительную влагу как раз на один глоток. Словно ливень во время засухи. Чон блаженно прикрыл глаза, полоща рот и перекатывая порцию воды на языке, после позволяя ей опуститься ниже по горлу. Его кадык нервно дёрнулся.       Мимолётный рай испарился. — Умница. Чонгук, вот такими маленькими глотками его нужно поить несколько раз каждый час. — Понял. — А ещё нужно разогнать кровь по телу, чтобы заставить организм прийти в себя... Хм, секунду, сейчас принесу разогревающий бальзам.       Сокджин суетливо отстранился от Чона и куда-то ушёл, его место над альфой занял озабоченный Чонгук, хмуро уставившийся на брата взволнованными глазами. На его левой щеке багровел свежий шрамик, а лоб был перевязан льняными тканями – красноватое засохшее пятно по центру полотна красноречиво темнело. — Как ты себя чувствуешь?       Чону было лень выжимать из себя хоть один звук и отвечать, поэтому он просто кивнул, пытаясь убедить близнеца, что всё хорошо. Однако тот разумно не поверил, насупившись ещё сильнее. Чонгук бережно взял в руку ладонь альфы и сжал её, согревая и вырисовывая большим пальцем круги и восьмёрки в бесконечной ласке. Чон же всё не отрывал взгляда от рассечённой кожи брата на его лице, которая теперь останется с ним до конца жизни. Позади вырос пришедший Сокджин, и Чону наконец-то удалось оторваться от Чонгука, чтобы лучше рассмотреть лекаря: альфа всё так же был хорош собой, блестел идеальной кожей и пухлыми губами, разве что явно сонный, часто моргающий, чтобы смахнуть с себя дремоту. Видимо, больному довелось очнуться поздно ночью и нарушить его сон. Обернувшийся к лекарю Чонгук принял от Сокджина сосуд с маслянистой массой охристого цвета, но при этом не отрываясь от вялой ладони брата, которую продолжал держать цепкими и одновременно нежными пальцами. — Разотри его всего, чтобы согреть. Как следует разотри. Потрать на каждый участок кожи хорошее количество времени и мази. Не жалей её, у меня есть ещё. Чем быстрее по его телу пойдёт жар, тем быстрее он встанет на ноги, — Сокджин выпрямился, до этого расправляя Чону скомканную постель и кидая сверху на него пару шкур для согревания. — Справишься сам? Мне нужно отправляться к границе, кто-то напал на патрульных. — Конечно. Спасибо, — Чонгук тут же подскочил с набитого зерном кожаного мешка, на котором до этого сидел, и благодарно пожал руку Сокджину, кивая. — Я всё сделаю. Главное, чтобы нас никто не беспокоил. Я хотел бы остаться с братом наедине. — Разумеется, — кивнул Сокджин, попутно собирая какие-то свои сумки по углам: кидая в них наполненные различными жидкостями и маслами стеклянные баночки, пустые флаконы, порошки в мешочках, наборы игл, завязанные пакеты из льна с сушёными травами и тростинками. — Я сообщу, чтобы никто не входил.       Чонгук уважительно поклонился старшему: — Спасибо ещё раз. Лёгкого и безопасного пути.       Сокджин остановился на секунду и хмыкнул с долей смешка, взъерошив молодому альфе волосы на макушке: — Впервые вижу тебя таким послушным и вежливым. Любопытное зрелище. Ты точно Чонгук, а не Чон? — и он наконец-то рассмеялся, хлопнув Чонгука по плечу и подмигнув.       Оставив напоследок свой жизнерадостный тон витать в воздухе и поднимать близнецам настроение, Сокджин обошёл Чонгука и махнул ему с Чоном на прощание, скрываясь за пологом у выхода.       После его ухода внутри шатра повисло укромное молчание.       Проводив зависшим взглядом лекаря, Чонгук, будто очнувшись, не стал тратить время зря. Он вновь подошёл к брату, чтобы ещё раз дать ему отпить из пиалы, заботливо гладя по волосам и пряча выбившиеся пряди за ухо. Собственное увечье меркло перед тем, что пришлось пережить Чону. Воспоминание о том, как с каждой секундой дыхание лежащего на его спине брата замедлялось, пока он тащил его до палаты врачевателя, было выгравировано в памяти Чонгука навечно. Из Чона на глазах высасывало жизнь, а Чонгук не мог себе и представить, что это вообще возможно: потерять близнеца. Как в страшных снах, вот только от этого кошмара нельзя проснуться. Они были вместе с самого детства, всё время рядом, неотделимые друг от друга, как солнце и луна. Чонгук настолько привык видеть брата в здоровом духе, такого же умелого с оружием, как и он, что мысль о том, что одного из них смогут смертельно ранить, а второго – нет, казалось абсурдным.       Если и умирать, то вместе.       Иначе как дальше жить?       Через минуту отставив пиалу с водой в сторону, Чонгук погрузил указательный и средний пальцы в вязкую мазь – та обволокла фаланги, как родная. Свободной рукой он откинул леопардовые шкуры с груди Чона тому на ноги, открывая доступ к плечам, груди, животу. Несмотря на совсем недавно струящийся в его жилах яд, альфа не слишком истощился внешне, синие пятна от отравления давно сошли благодаря волшебным настойкам Сокджина, оставляя после себя лишь потемневшие следы – красноватые кляксы от ожогов. Только кожа Чона стала чуть заметно светлее, чем у Чонгука. Тот вдруг понял это, когда положил ладонь у ключиц вздрогнувшего от прикосновения близнеца, отмечая разницу в оттенках кожи. Телесный и персиковый. Чонгук замер, уставившись. Интересно, он сам раньше был темнее? Может, в последнее время чаще оказывался на солнце?..       Или это реакция ослабленного ядом организма?       Чонгук начал заторможенно водить мокрыми от бальзама пальцами, постепенно ускоряясь и нажимая сильнее на грудь, разогревая её и подгоняя циркуляцию крови. Живот Чона поджимался в ответ, чётче выделяя формы кубиков пресса вслед каждому новому круговому движению ладони брата, распаляющему и стимулирующему. Однако тут же расслаблялся, выравниваясь и превращаясь в упругую мягкость, только спадало массажное давление на мышцы. Чонгук и сам не понял, как его взгляд упал на впадинку пупка Чона, поздно отметив чувственную реакцию близнеца на лечебные ласки. Зато теперь он ловил каждый отклик его тела, изучая, резонируя с собой. Тускнеющий огонь в костре приглушил свет в шатре до интимного полумрака, его жгучие блики отражались на коже Чона, отливая бронзой. Чонгук смочил губы слюной, плавно опускаясь рукой ниже, к солнечному сплетению. Молчание давило на уши, нагнетало, но и обостряло звук любого шороха, вздоха, движения – придавало им больше значения, не давало скрыться от смущения.       Что-то менялось в атмосфере, мурашками пробегаясь по линии позвоночника к бёдрам и ниже. Дыхание Чонгука замедлилось, растянулось, стало более глубоким и вдумчивым, в глазах немного поплыло. Всё так, как будто... как будто... Странно, он не должен был этого чувствовать. Влечению не время и не место. Но... сердцу не прикажешь, когда наполняться любовью и заботой. К тому же не он один поддавался щекотливым эмоциям. Чонгук не мог не заметить напряжённые соски брата, когда задел их мизинцем, всё продолжая основательно растирать бальзам, как прилежный альфа. Прятаться ни ему, ни Чону было негде. Всё было напоказ. Поглощённый мгновенным откликом брата, Чонгук не выдержал и снова проехался фалангами по тёмным ареолам: те искушающе выделялись на фоне ровного рельефа размякшего тела, маня к себе цветом переспелой вишни. Чон вздрогнул, часто заморгав, длинные ресницы чёрной тенью легли под глазами, словно трепещущие крылья ночной бабочки. Он ощущал, как жар от рук его близнеца лихорадкой расползается по корпусу, поднимая температуру и разгоняя кровь.        Всё так, как и нужно.       Для излечения.       Не для секса.       Так почему же в воздухе витал дурман возбуждения?..       Чон резко закусил губу. Его нежный сосок уже намеренно натирали влажной от мази ладонью, грубоватой от мозолей. Настойчиво цеплялись за твёрдую горошину и нажимали на неё, чтобы тут же оторваться и как ни в чём бывало запустить пальцы в целительную смесь. И от этих совсем, по сути, не лечебных манипуляций внутри Чона поднимался ещё больший жар, чем должен был присутствовать во имя исцеления. Он заёрзал, немного стыдясь своих желаний и молча снося импульсы, чередой отдающиеся в пах, заставляя своё тело лежать смирно. Однако Чон даже не отдавал себе отчёта, что его грудь начала опадать и вздыматься чаще, выше, полностью выдавая его с потрохами. Зато его брат заметил это сразу: его пальцы находились прямо на груди, чувствуя её каждый взлёт и падение, каждую смену настроения, каждый намёк на взаимную тягу. Нет, он не ошибся. Вожделение так и сочилось в каждом жесте и взгляде Чона, не нарочно, но от этого ещё более завлекательно. Тот и сам не знал, чего хотел, инстинкты вели его вслепую, как и Чонгука, который нарушил уже все правила и теперь играл по-грязному.       Милосердно перестав растирать вспухшие соски брата и оставив их пунцоветь зрелыми бутонами, Чонгук вместо этого большими пальцами заскользил дальше к тазовым косточкам и паховой впадинкой меж ними. Расслабившись, Чон чуть успокоился, решив, что сейчас ему будут смазывать бальзамом живот, оставив его несчастные, уязвимые перед ласками соски в покое. Но ошибся: его брат не остановился, нагло пытаясь пробраться под шкуры, скрывающие ноги и то, что было между ними. Как ужаленный, Чон тут же подскочил, приподнимаясь, и в панике схватил близнеца за руки, удерживая его от пошлых задумок. Тем не менее Чонгук не собирался так просто сдаваться, вскинув голову и заглянув ему в блестящие от опьянения близостью глаза, спрашивая разрешения. Чон не знал, что и думать: он должен быть слабым, рьяно борющимся за свою жизнь и не способным даже испытывать пока эрекцию... Однако вот он – бодрый, даже слишком, для человека, совсем недавно побывавшего на волоске от смерти, готовый к любым авантюрам, какие ему только ни предложит его брат.       Может, всему виной эйфория от победы после рокового боя?       По крайней мере, так себя Чон и убедил, отметая мысли о том, что просто слишком развратился. — Чон, — в это время сипло прошептал Чонгук, кисти его рук были всё так же охвачены кольцом пальцев Чона, не отпускающим пошалить. — Кажется, я знаю, что нужно сделать, чтобы разогнать кровь быстрее.        Он приподнял брови и многозначительно ткнул языком внутрь щеки, не то что не отводя свой бесстыдный взгляд, а даже не моргая, интенсивно считывая нюансы выражения лица брата. — Гу-ук, — обречённо выстонал вконец поверженный Чон, откидываясь обратно на постель и прикрывая глаза, полностью отдаваясь на прихоть Чонгуку: предвкушение в его голосе так и искушало.       Рядом – никого. Никто не узнает. Никто не зайдёт. Никто не потревожит. Можно отпустить себя и утонуть в объятиях друг друга – лучшее лекарство от любых недугов.       Позабыв о своей стеснительности, Чон осторожно развёл колени, ослабляя хватку и отпуская близнеца в вольное плаванье по своему телу. Чонгука не нужно было приглашать дважды – он радостно откинул наконец-то ненужные шкуры, чтобы с задором перекинуть ногу через брата и усесться рядом на ложе. По-детски счастливая улыбка расплылась по его лицу, открывая вид на ряд белых зубов. Он никогда не был против сделать Чону приятно, мало того – сам получая от этого не меньшее удовольствие. Его влажные ладони подхватили брата под икры и подняли их, чтобы закинуть себе на плечи, высоко приподнимая ягодицы над поверхностью кровати. Чону буквально пришлось откинуться на локти, чтобы сохранить равновесие, поясница оторвалась от нагретой постели. Чонгук, чтобы тоже помочь и удержать близнеца на весу, впился подушечками пальцев в его сильные ягодицы, тут же утонув в их мясистости. Он подтянул Чона ещё ближе к себе, большими пальцами упираясь ему в районе копчика для опоры, и сам наклонился, двигаясь на коленях. Настолько, что член Чона оказался прямо у его губ, ещё не твёрдый, но уже и не вялый, понемногу крепнувший от провокаций разыгравшегося брата.       Чон снизу прилип взглядом к лицу Чонгука, неосознанно приоткрыв рот, блестящий от слюны – язык самостоятельно юркал по губам, на уровне инстинктов сигнализируя о готовности. Грудь пылала от согревающей мази, как на углях, капельки пота орошали бюст. Его буквально выворачивало наизнанку от этого момента ожидания: когда знаешь, что грядёт, марево удовольствия осталось в воспоминаниях былых занятий любовью, но самого наслаждения ещё нет. До него – секунды. Тело Чона помнило, насколько умел его брат в оральных ласках, быстро освоивший на примере Чимина, как правильно обращаться с альфьим членом. Омега всегда хвалил его за отдачу и усердие, и Чон даже не ревновал из-за обилия комплиментов, сказанных не в его сторону. Вся эта похвала была целиком и полностью заслужена. Чонгук вытянул шею и одним искусным движением погрузил мягкий ствол Чона в своё тёплое нутро, со вкусом его посасывая и втягивая крайнюю плоть между зубами. Ему нравилось ощущать, как член брата уплотняется в его рту, увеличивается и наливается кровью прямо на языке. Будто губка, которая впитывает влагу и тяжелеет на глазах – из неё потом так приятно выжать всю жидкость одним лишь уверенным нажимом.       И так уже чуть ли не вертикально приподнятый Чон выгнулся ещё сильнее, почти стоя на голове, когда протянул долгое "а-ах" с придыханием под конец. Внутри Чонгука было настолько тепло и уютно, настолько хорошо, правильно и сладко, что хотелось продлить этот момент в вечность. Чону буквально не нужно было делать ничего, лишь лежать на локтях и млеть, изредка рефлекторно дёргая тазом навстречу умелому языку – тот выписывал зигзаги вокруг выпуклых вен лоснящегося слюной ствола. Чонгук держал брата в своих руках и заботился обо всех мелочах, кутал его в кокон защиты и неги, обещая лучшую ночь... пока не оторвался на секунду перевести дыхание. Причмокнув из-за вязкой смазки, он пытался не поддаться ноющему звуку, который Чон тут же недовольно издал, жалуясь на дискомфортную прохладу вокруг члена. Несмотря на это, Чонгук должен был вдохнуть во все лёгкие, чтобы вновь довольствоваться одним носом: у его рта сейчас была другая задача. Как и дать себе секунду полюбоваться хоть на мгновение тем, чему стал причиной.       А любоваться было чем: ствол Чона уже красовался глубоким цветом бордо, словно его вымочили в выдержанном вине из спелых виноградин. И пусть на вкус он не был таким же приятным, как горячительный напиток, для Чонгука это всё равно был лучший деликатес, сравнимый лишь с аппетитной смазкой Чимина. А она, без сомнений, была его фаворитом. Её вкус невозможно было описать словами, единственный способ вспомнить – попробовать снова. Чонгук давно хотел насухо вылизать её всю меж ягодиц омеги, но Чимин почему-то пока не давался, обычно приказывая альфе сидеть на месте и ждать. Ждать, пока Чимин сам не соберёт её, имея себя пальцами. А затем не даст их обсосать, щурясь от довольной улыбки при виде своего альфы, охватывающего три-четыре короткие фаланги маленьким ртом. Что в такие моменты делал Чон, Чонгук не знал, слишком занятый капающей с пальцев Чимина смазки, которой пытался не дать бесполезно впитаться в шёлк простыней. Но, кажется, Чон не был так помешан на ней, как его брат, пользуясь случаем и водя носом по бедру омеги – Чонгук всегда подозревал, что у его близнеца нездоровое влечение к запахам.       Однако хватит о прошлом.       Сейчас Чонгук не мог больше заставлять Чона ждать, обхватывая уставшими губами его пульсирующий в предоргазме член, чтобы впустить его как можно глубже в горло, обволакивая тёплыми стенками. Он не надеялся, а знал, что если доведёт брата до исступления, то тот отплатит тем же и в следующий раз хорошенько его возьмёт. Ни для кого из них не было секретом, что оба хороши в чём-то своём. Чонгук, например, не славился выдержкой, когда вставлял, срываясь в безумный, эгоистичный ритм, который обычно лучше выдерживал Чимин, чем предпочитающий нежности Чон. В этом не было ничего плохого. Просто впервые они в чём-то отличались, пусть и только в постели. Чон умел сдерживать себя и терпеть, а ещё любил оттягивать пик, упиваясь моментом. Не стараясь дорваться до победного конца, как привык Чонгук, бурно кончая и выбивая из партнёра долгожданный оргазм, а затем вечно за это извиняясь. Чимин пытался отучить его от оправданий, заверяя, что и в таком темпе секса есть своя прелесть. И что он более чем доволен им. Но Чонгук всё так же чувствовал вину... частично. В большинстве своём он лишь строил грустное лицо, чтобы Чимин вновь обратил на него внимание и утешил. И, возможно, потом вспыхнул от раздражения, когда всё-таки догадывался, что им манипулируют, наказывая альфу за непослушание.       В рамках игры, конечно, да и так, как нравится Чонгуку, однако вслух они об этом не говорили.       Никак не высказывался по поводу этого и Чон, который питал слабость к таким их развлечениям, наблюдая со стороны и тайно ликуя. Он любил быть "правильным" примером для подражания: податливым, исправным, безотказным, умелым. Потому что такое поведение обычно вызывало восторг и благосклонность Чимина, умильные улыбки и чувственные жесты: поцелуи в уголки рта; небольшую ладонь, покровительственно поглаживающую макушку и заднюю сторону шеи; мимолётные касания – "телячьи нежности", как называл их Чонгук, для которого это было слишком. Смущающе приторно, хотя Чон подозревал, что его брату на самом деле этого жуть как хотелось, однако вредность не позволяла быть искренним. А вот сам Чон разумно наступил на горло своей гордыне и отхватывал маленькие, а то и большие награды за своё столь смелое решение. Пусть и ему тоже из любопытства иногда хотелось погладить Чимина против шерсти, как бы он ни побаивался так своевольничать. Должно же было быть нечто потрясающее во всем этом воспитании, которое омега проводил его брату, раз тот всё продолжал и продолжал на него напрашиваться, ослушиваясь?       В любом случае об этих запретных утехах позже: сейчас ему с головой хватало того, что есть. Чонгук с таким напором вбирал губами его член в себя, что Чону казалось, из него высосут всю сперму ещё до того, как он успеет словить оргазм. Он уже не контролировал себя, ощущая то самое невероятное чувство, когда сдерживаемое и накапливающееся семя наконец-то рвалось наружу, прямиком в радушно принимающее его нутро. Постель под ним, до этого тщательно разглаженная Сокджином, безжалостно скомкалась, влажная от пота, поленья в костре почти догорели, практически опуская ночную темноту на их головы. Но всё это было не важно, когда до вершины страсти остался один выдох. Мышцы на животе сжались от пронизывающей каждую клеточку судороги, член разрывался – облегчение пришло с лёгкой затяжкой, будто ещё немного издеваясь. Чонгука не успели предупредить – его брат был слишком потерян и разнежен, чтобы спохватиться, поэтому альфе пришлось усиленно глотать стрельнувшую внутрь него сперму, чтобы не подавиться, выпивая её до последней капли.       Чон дрожал в его стальных объятиях, румяный и запыхавшийся, блестящий от размазанного по его телу бальзама, как идеальная статуя из литого золота, только с дико растрёпанными чёрными волосами. Благолепный. Вылизавший, будто чистоплотный кот, его ствол до безупречной чистоты, Чонгук не выдержал и упал рядом с братом на ложе, развалившись звездой. Мышцы его рук ныли от нагрузки, язык тяжело ворочался, но он всё-таки сделал напоследок то, что так хотел ещё с самого начала, говоря тихо и не слишком разборчиво, еле сдерживая смех: — Если в тебе и оставался ещё яд, теперь он весь высосан.       Чон, с трудом отходящий от оргазма, смущённо прыснул, осуждающе качая головой, но не в силах сдержать тянущуюся до ушей улыбку, освещающую помещение вместо в конце концов погасшего костра. Закидывая на брата ногу и трогательно прижимая его к себе, он промолчал, не зная, что и ответить, моргая и постепенно закрывая глаза от накатывающего сна – безоблачного и лёгкого после снятия накопившегося напряжения. Чонгук же нарочито вздохнул: снова любимые нежности Чона после выматывающего секса... которые, на самом деле, ему до мурашек нравились. Втайне. Но Чонгук всё равно делал вид, что не так уж сильно, как брату, благосклонно обнимая того в ответ и целуя в висок. Правда, слишком уж не тискаясь, пусть сердце и колотилось, как бешеное. Иногда Чонгук не мог совладать с собственными чувствами, до ужаса стыдясь их и притворяясь, пусть иногда и жалел об этом. Чимину удавалось временами пробиться к настоящему ему через напускной лик невозмутимости, но всё равно у альфы впереди был ещё длинный путь к принятию себя. И он делал успехи. Уже потом, когда Чон совсем заснёт, Чонгук придвинется ближе и зароется носом ему в волосы, дыша ночью их общим, родным запахом.

***

      Таверна ломилась от забившей её до отвала толпы: зеваки с любопытством заглядывали внутрь с заевшим "а что там, а что там?". Всё пытаясь понять, с чего вдруг здесь так много народу, что и пройти к стойке за выпивкой было почти что невозможно. Их отталкивали локтями, безжалостно наступали на ноги, кричали на ухо, чтобы не лезли без очереди в центр помещения, где за длинным столом трапезничали Чон и Чонгук, голодные и молчаливые. А окружившие их альфы в доспехах – вояки разных рангов, пришедшие, чтобы поглазеть на героев, умудрившихся вдвоём повергнуть химеру, за которой обычно охотился целый отряд из пяти-шести опытных воинов с лидером-командиром и снабжающим их сведениями разведчиком. Невиданное чудо: "золотые" близнецы снова блеснули перед всей империей и заставили людей говорить о себе, пусть изначально таких намерений у них не было совершенно. Но слава не подвластна человеку, который заслужил её милость – она решает сама, когда благословить своих фаворитов.       Поэтому Чонгуку и Чону оставалось лишь терпеть излишнее внимание со стороны своих сослуживцев, до этого удачно его избегая, когда впервые и впредь выигрывали турнир. Дарить им мимолётные благодарные улыбки в ответ на поздравления и восхищения, а затем вновь утыкаться носом в свои миски с запаренными злаками и свежим бараньим мясом, уплетая за обе щёки. Оба брата были жутко голодны, изморенные после сражения и секса, отчего проспали аж до восходящего над их головами солнца. Кто же знал, что только они, выспавшиеся, выйдут из укромной палаты лекаря и направятся в любимую таверну, как по пути на них мухами насядут "поклонники", с блестящими глазами заваливая бесконечными вопросами. Среди роя пытливых воинов мелькали и знакомые лица, но Чон и Чонгук были слишком потеряны и не готовы к такой популярности, чуть ли не бегом залетая в таверну и заказывая себе кушанье, быстро занимая свободный стол. Однако и там никто не собирался оставлять их в покое, нагло усевшись на соседние места и продолжая говорить – даже предыдущие посетители заведения навострили уши, оборачиваясь к альфам и глазея на них.       Спрятавшего голову в плечи Чона уже раз двадцать спросили о его самочувствии и "аномальных ощущениях" после воздействия яда – оказывается, он был одним из четырёх несчастливцев во всей армии, которых когда-либо довелось ужалить химере. Двое из них погибли на месте, а один остался жив, вот только с нервным тиком, парализующим конечности. Путь обратно на Арену ему был заказан. Никто ещё ни разу не возвращался здоровым и полным сил после встречи с отравой смертоносного змеиного хвоста. Можно было догадаться, отчего сейчас случай Чона привлекал особенное внимание половины дотошных военных. Феномен, редкость, диво. А для кого-то – счастливый сосунок, повод для зависти и придирчивых разглядываний, фырканий и едких шепотков соседу на ухо.       Оставшаяся же часть вояк больше интересовалась тем, насколько тяжело было Чонгуку отрубить голову чудовищу, докапываясь до таких странных мелочей, как цвета крови и толщины шкуры. Похоже, тушу химеры быстро прибрали, чтобы её не растащили на куски из любознательности. А, может, и из-за каких-то других побуждений, Чонгук точно не знал, не слишком интересуясь. Одно понятно: единственные, кто были с ней рядом – это её же палачи, которых теперь и засыпали вопросами. Как будто у Чонгука было время как следует рассмотреть зверя и запомнить, была ли жировая прослойка под кожей размером с большой палец или наоборот – с его ноготь? Поразительно, что может интересовать люд, всю свою жизнь посвятивший убийствам и схваткам. Чонгуку почти испортили аппетит, но голод, как ни крути, всё же оказался сильнее.       Когда вопросы о бое закончились, а близнецы всё ещё были на месте, зажато запивая еду настойкой из барбариса для лучшего переваривания наспех поглощённой пищи, в ход нисколько не уставших языков пошли иные предметы обсуждения: — Эй, золотые, — обратился к братьям один из особо говорливых альф, прилично нагловатый. В развалку сидя напротив, он хитро прищурился и наклонился к ним поближе, уложив локти на стол. — А расскажите по секрету... как выглядит Его Императорское Величество?       Чонгук чуть ли не поперхнулся спиртным от неожиданности, закашлявшись, когда жидкость пошла не в то горло, опаляя изнутри. Чон в это время первым среагировал на собеседника, внимательно на него уставившись пронзительным взглядом, тёмным, как ворон: — Зачем тебе?       Тот удивлённо присвистнул и откинулся на спинку стула, будто обращаясь к остальным альфам вокруг него за поддержкой. А те тут же подобрались ближе: мало кто осмеливался обсуждать внешность императора вот так, в открытую, а бесцеремонный нахал сыграл им на руку, первым ступив на запретную территорию. Образ священного омеги манил каждого, секретно возбуждал и сводил с ума. Единицам, которые видели его воочию, не разрешалось об этом разглашаться, а те блюли свой обет молчания, дорожа жизнью. Воображение же простых альф, не знавших об императоре ничего, кроме его статуса, по одиноким ночам рисовало невозможное совершенство на свой вкус, от которого чуть ли не текли слюни. Разумеется, фантазии простолюдинов часто включали в себя присутствие кровати или любой другой горизонтальной поверхности, на которой и можно было лишить драгоценного правителя-девственника невинности. Об этом без сомнения мечтали все, но вслух не говорил никто. Император был главным идолом для альф и протектором всех омег. Тот, за которого хотелось бороться и кого нужно было защищать, а вот в своих снах – позволить и нечто большее. Тем не менее любые озвученные пошлости в его сторону карались жёстко. Даже не столько императорской стражей (хотя те были готовы действовать незамедлительно), сколько самим обществом, которое не терпело неуважение к монарху в любом его виде, пресекая его, когда шутки заходили слишком далеко.       Парадокс.       Во всех отношениях, это была очень и очень опасная тема.       Потому и жуть как этим притягательна. — Любопытно же. Только вы, золотые чемпионы, и бываете с ним рядом, пусть и на минутку. И то – ха! – не всегда. Вон ваш предшественник так за целый год его ни разу и не увидел – Его Императорского Величества постоянно не было во дворце! Я его тоже об этом спрашивал, и он, между прочим, всё рассказал!       Чон насупился, ковыряя ногтём раскол в деревянной столешнице. — Значит, на то есть причина. Может он не хотел, чтобы его видели.       Разочарованные вздохи так и полились со всех сторон, сбавляя повышенный накал интриги.       Среди них – тот самый альфа провокатор, который вскинул брови, разводя руками: — Вам жалко, что ли? Подумаешь! Любой же из нас может стать в следующем сезоне чемпионом и увидеть его. — Ну так попробуйте победить и увидите, —  тихо хмыкнул Чон, спесиво сложив руки на груди: непривычное ему раздражение так и клокотало в горле, побуждая сказать что-то такое, на что раньше он ни за что бы не решился. — Думаете, что вечно будете побеждать? Глупо, — не обижаясь, пожал плечами их собеседник, скользя по грани лезвия своими откровениями. — Не зазнавайтесь, щенята. Когда-нибудь и вас положат на лопатки. Так что учитесь делиться, и вас потом тоже не обидят.       Молчавший до этого Чонгук решил вмешаться, сглаживая ситуацию: враги на службе им были не нужны. Как и повышенное внимание, если честно. Оставаться в тени и продолжать делать своё дело – вот беспроигрышное поведение. — ...Мы и не жадничаем. Просто сами толком его не видели. Только через белый балдахин трона.       В таверне зазвенела тишина. — Пф... ну и зачем выпендривались тогда? Сразу бы сказали, не тратил бы на вас времени зря, — пренебрежительно фыркнул альфа и не мешкая поднялся со своего места, демонстративно громко шаркая ножками стула.       Проталкиваясь на выход под прицелом многочисленных взглядов, он, словно магнит, чудом потянул многих за собой, наконец-то оставляя близнецов в покое. Чон, всё ещё дующийся и от негодования жующий губу изнутри, отвлёкся от нерадостных мыслей, когда Чонгук сжал его ладонь под столом – подбадривая и намекая, что лучше избегать проблем, нежели на них натыкаться. Тот вздохнул, соглашаясь, и вернулся к своей тёмно-карминной настойке, допивая её залпом. Толпа вокруг них начала постепенно рассасываться, понимая, что никаких сплетен больше не дождётся. Только двое "серебряных" солдат и один "бронзовый" остались за их столом, заказав себе ячменное пиво. Чон и Чонгук знали их – им доводилось сражаться друг против друга на турнире. Те были умелыми мечниками, а ещё не пытались использовать запрещённые правилами состязания манёвры ради грязной победы, за что близнецы уже испытывали к ним уважение, чувствуя чуть большее к ним расположение и расслабляясь в их компании.       Всё-таки сидеть забитыми отшельниками было немного грустно и неуютно. — А вы слышали, что случилось на границе? — вдруг обратился к ним знакомый "бронзовый", не стесняясь начать разговор первым. Чонгук всё никак не мог вспомнить его имя, поэтому просто отрицательно закачал головой в ответ, ожидая разъяснений. И он их получил – собеседник наклонился к ним, прошептав: — Загадочное нападение на патрульный взвод. Думаете, к войне? — Зуб даю, — высказался вместо братьев один из "серебряных", на рефлексах нервно вынимая из ножен кинжал и тут же со скрежетом вставляя его обратно, дёргая ногой. — Чужие шпионы уже давно были замечены в горах. Раньше, правда, те просто присматривались, а сейчас вдруг силу применили. Наверняка, тот самый король. — А-а-а... тот самый? После отказа? — подхватил "бронзовый", переводя взгляд теперь на него. — А то! Он же давно глаз положил на Его Императорское Величество, вот и бесится, — искоса глянул на него "серебряный" и цыкнул, отвлекаясь на поданную деревянную кружку. Тут же прикладываясь к ней и отпивая до густой полоски пены на усах, он всё-таки оторвался от алкоголя, чтобы со знанием дела добавить: — Отвечаю, его конечная цель – главный дворец и насильственный брак с нашим правителем. Западные королишки все зарятся на наши богатства, просто этот – самый борзый. Решил, что ему всё можно! Уверен, что в его планах обесчестить Его Императорское Величество и забрать власть себе. — Пусть только попробует взять его силой, — нахмурился второй "серебряный", сердито стукнув кружкой о стол. — Мы его не просто не подпустим к властителю, а даже границу пересечь не позволим! — А то! Ишь, позарился на священное! Губу пусть закатает, мерзавец. Лучше пускай их распутные придворные омеги скрашивают ему ночь. — За Его Императорское Величество!       Дружный стук кружек в гармонии с возгласами для поднятия духа и упорное молчание Чона и Чонгука, вслушивающихся в каждое слово и надолго задумывающихся над ними. Они, в основном увлекающиеся учебными схватками и тренировками, мало что смыслили в политике, не интересуясь её нюансами и новостями. Острое оружие и техники рукопашного боя занимали их время и внимание в тысячу раз больше, чем хитрые паутинные заговоры и тактики дипломатических переговоров. Вот и результат: ничто из того, что Чон и Чонгук только что услышали от сослуживцев, не было им до этого известно, в итоге повергнув их в полнейший шок. Они и не знали, что к Чимину сватался какой-то король. Как и то, что его предложение о замужестве, не задумываясь, отклонили. Чимин никогда не посвящал братьев в детали своего правления, банально не имея на это не то, что достаточно времени, а и искреннего желания. Единственные сутки, которые им удавалось проводить вместе, хотелось потратить на что-то более пикантное и чувственное, чем императорские планы на будущее страны и её внешнюю политику.       И Чонгук, и Чон, вне всякого сомнения, это понимали.       Но всё равно не могли сдержать в себе лёгкое разочарование и обиду, встречаясь оторопелыми взглядами друг с другом.       Неужели Чимин не считал нужным рассказывать им о том, что ему грозит? Что на кону его честь и власть? А может... это случилось в последние три месяца, когда они были не подле него? Тогда его молчание объяснимо. Правда... братья сами были виноваты. Как оказалось, узнать об этом было не так уж и сложно – даже обычный бронзовый воин был осведомлён лучше, чем они. Стоило лишь интересоваться. Вина лежала только на близнецах и ни на ком другом. Чимин не должен был им ничего, но горечь всё равно овладевала ими. Не без причины: оба брата прекрасно знали, где по-настоящему коренились их сомнения. Что было истинным ядром их тоски и тяжести на душе.       Кто они такие?       Обычные воители-подчинённые, тогда как Чимин – великий монарх, наверняка способный обеспечить себе защиту собственным элитным отрядом и многотысячной армией.       С ним райски хорошо и уютно, но им не быть в будущем вместе до конца своих дней.       Когда-нибудь Чимину придётся выбрать себе альфу из знатного рода и подпустить к себе ближе ради зачатия наследника. Все его предки поступали так же в своё время, благословляя одного-единственного счастливца тем, что брали его семя в себя. Этого ожидала от него вся империя, в любую секунду готовая отпраздновать рождение юного наследника. Так повелось испокон веков и не должно было меняться.       Чон и Чонгук же, ещё детьми привезённые в город купцами-кочевниками, явно не были благородных кровей.       Если бы не победа в турнире, Чимин никогда бы и не узнал об их существовании.       От такого смиренного осознания становилось только хуже: разница в их классах была непреодолима. К чему приведут их отношения? Насколько это серьёзно? Когда им настанет конец? Неопределённость угнетала.       Чон и Чонгук готовы были ради Чимина на всё.       Но на что тот был готов ради них? — Эй!       Пронзительный и высокий голос стрелой разорвал все их гнетущие мысли, заставляя братьев вскинуться, позабыв обо всём. — "Золотые" здесь?!       Спохватившись, близнецы вскочили со своих мест, расширившимися глазами уставившись на худощавого бету-гонца, стремительно влетевшего в таверну. Всё пытаясь отдышаться перед следующими словами, он остановил свой мечущийся по сторонам взгляд прямо на них и взмахом руки подозвал ближе: — Вас вызывают во дворец, срочно!       Как по команде, братья бегом обогнули столики, по пути к выходу переспрашивая: — Во дворец? — не выдержал Чон, переглядываясь с Чонгуком. — Разве наш заключительный бой приняли за победу? Нас вызывают за титулом чемпионов? — Вас вызывают за необходимостью в допросе, — мрачно поправил его бета и подтолкнул на выход, шикая на зевак и прогоняя их прочь. Убедившись в отсутствии лишних ушей, он зашептал: — Я бы на вашем месте поспешил, Его Императорское Величество как никогда в гневе. Редкое зрелище.       Сердца близнецов в унисон пропустили удар.