Жажда трофея

      Впервые в жизни Чон и Чонгук посещали императорский дворец в страхе.       Том самом, тревожном из-за неизвестности, ужом заползающим под кожу и сворачивающимся клубком внизу живота. Таким же, какой царил в их неопытных мальчишеских сердцах в их самый первый визит к императору, когда они ещё не знали, какой он на самом деле, дрожащие от авторитета власти, будто беззащитные листья на пронизывающем ветру. Роскошный двор и величественный фасад дворца уже не казались приветственными и волшебными, таящими в себе любимого омегу – наоборот, высоченные парадные колонны угрожающе нависали над их головами, предупреждая: знайте своё место. Выспренные воины элитного отряда безмолвно конвоировали Чона и Чонгука через главный вход к тронному залу: безразлично, с каменными лицами, никак не выказывая своим видом, что их там ожидает. Всё вокруг кричало о том, что их встречают не четырёхкратными победителями турнира, а гражданскими, перед лицом закона отвечающими за себя и свои поступки. Братья, правда, до сих пор не понимали, в чём их преступление и почему их ведут на допрос, но уже чувствовали вину за свой призрачный проступок, готовые признаться во всех грехах, лишь бы знакомый им лишь по слухам разгневанный Чимин простил их и вновь принял к себе.       Больше всего на свете они боялись, что разочаруют его: потеряют доверие и уважение омеги.       Высокий потолочный свод дворца заслонил безжалостно палящее солнце, необычайная даже для этих засушливых земель удушающая жара осталась за стенами хором, даруя спасительную прохладу тени. На пути братьев ровной линией выстроились императорские стражи, создавая живой и как никогда защищённый коридор. Их взгляды были направлены куда угодно, но только не на гостей дворца, вышколенно излучая равнодушие, пока им не отдали конкретного приказа. Тайком осматривающийся Чонгук не выдержал и, пока они с Чоном шли, с любопытством принялся глазеть на доспехи воинов. Те облегали тела стражников на удивление толстой змеиной кожей, плотно защищая пластинами от колющих и рубящих ударов. Доспехи наверняка были изготовлены из чешуи гигантской пустынной удавки – огромной твари, впадающей в спячку в дюнах под песком благодаря своей жёсткой коже, защищающей от высокой температуры. Эта коварная рептилия часто атаковала караваны из-под барханов, одним махом заглатывая купцов с верблюдами, чтобы сытой вновь заснуть до следующей жертвы. Но и она иногда становилась чьей-то добычей. Сейчас чешуйчатый рисунок змеиной кожи чёрно-красными ромбами украшал редкое и дорогое снаряжение, доступное лишь элитному войску монарха.       Чон с Чонгуком о таком могли лишь мечтать.       Грубые латы "серебряных" и "золотых" рангов, несмотря на свою крепкую защиту и помпезный вид, были для них слишком тяжёлыми и сковывающими – настоящим бременем. Близнецы многих изумляли на поле боя своим минимальным выбором брони, ограничиваясь лишь простыми кольчужными наручами, поножами на икрах, не закрывающими колени, и наплечниками из рафинированной стали. Старшие вояки лишь фыркали на практически оголённый облик Чонгука и Чона, неодобрительно качая головой и осуждая беспечность и самоуверенность юнцов. Однако те мастерски пользовались той защитой, что у них была, блокируя ею смертоносные удары и отводя лезвия рассекающих воздух оружий в сторону, чтобы резко контратаковать. Братья сами контролировали своё тело, уклоняясь от мечей и копий получше, чем мёртвый, бессмысленный металл на их телах. А вот такие лёгкие и гибкие доспехи, как у элитного отряда императора, лишь помогали во время стремительных выпадов и ловких манёвров, не снашивались, растягиваясь и стягиваясь обратно вслед за движениями воинов, точно как змея.       Вот только ни Чон, ни Чонгук не были их достойны хотя бы потому, что являлись альфами.       Таким, как они, строго-настрого не дозволялось служить при дворце, не говоря уже о том, чтобы сутками находиться подле императора. Лишь беты, будь то слуги, блюдоделы или воины, имели право на работу в палаце – даже омегам не разрешалось входить внутрь, если только они не являлись старейшинами, гостями императора или победителями в турнире. Последнее, естественно, за всю историю состязаний ни разу не случалось: ни один омега ещё не побеждал альфу, хотя попытки были. Вековые законы провозглашали идеальный нейтралитет внутри стен хором монарха, лишённый перевеса в какую-либо из сторон противоположных полов. Это, скорее всего, и позволяло Чону с Чонгуком мирно покидать дворец после тайной ночи с Чимином – никто из провожающих прислужников не ощущал наутро отголоски запаха омеги, цепляющегося коготками за уходящих альф, будто собственнический кот. Хотя, возможно, о блуде кто-то и догадывался. Чон с Чонгуком, конечно, тщательно смывали с себя следы жарких ночей, но что делал с испорченным постельным бельём Чимин, они не знали. Как не имели ни малейшего представления, как он в принципе выкручивался и успешно сохранял их отношения в секрете от мнительных старейшин и любопытных слуг.       Чимин просил их не беспокоиться об этом и оставить всё в его руках – что близнецы и делали, пока сейчас не усомнились:       Могло ли быть так, что их вызвали во дворец именно по этому вопросу?       От одной только мысли, что тайное стало явным, сердца леденели от стылого ужаса.       Если... если их раскрыли... то что же будет с Чимином?!       Тяжёлые, массивные двери высотой в два человеческих роста медленно и тягуче разошлись – грузно, неохотно сдвигаясь под натиском трудящихся слуг. Обрамлённые резными наличниками, изображающими глубоким рельефом святое древо бытия, они разделили узор его ствола пополам, пока его ветки всё-так же уходили ввысь, к лепке на стенах, продолжающей рисунок над порогом. Лёгкий, благодатный сквозняк, сдувая тёмные прядки волос с лиц, освежил близнецов, уставших от долгого пути к возвышающемуся на холме палацу. Тот располагался чуть ли не прямо над шумной, забитой населением столицей, монументальный и дотошно охраняемый, а ступени к нему, построенные на резком склоне, насчитывали не менее тысячи штук, совершенно не располагая к прогулке под палящим солнцем.       Часто моргая, альфы подняли взгляд, их глаза значительно расширились в изумлении. Открывшийся вид на необъятный приёмный зал, в котором вполне можно было проводить даже скачки на жеребцах, поражал не только высокопарной архитектурой, знаменуя весомость принятых здесь решений императором, но и тем, насколько вместительным было помещение. Чона и Чонгука встретили сотни глаз, устремившихся в их сторону, когда они вошли, яркие одежды пестрили повсюду и сбивали с толку. Высшее сословие вельмож с любопытством рассматривало их с ног до головы, перешёптываясь, давя ухмылки и вскидывая брови в выразительном жесте высокомерия. Чон сразу же зажался, пригибая голову и исподлобья бегая взглядом по спесивым лицам в ответ, Чонгук чуть вышел вперёд и как будто прикрыл его, более стойко принимая нежелательное внимание.       Вытянутые арковидные окна, ажуром обрамляющие чуть ли не все стены, хорошо осветляли помещение и не давали братьям укрыться хоть в мало-мальской тени, выставляя их перед всеми напоказ. Но зато со светом солнца просачивался и его жар, припекая спины и головы, заставляя присутствующих снобов потеть в своих многослойных, дорогих нарядах, выстаивая на усталых ногах уже долгое время в ожидании появления монарха. Чонгуку и Чону, почти что обнажённым, одетым лишь в удобные шаровары, тепло было только в радость – оно ласкало грудь, руки, шею и плечи, целуя загаром. Братья привыкли к местному пеклу, часами тренируясь на воздухе, уже подружившись с никого не щадящим дневным светилом на небе.       Шелест голосов всё никак не стихал, явно обсуждая вошедших близнецов, пока со стороны просто титанического трона, украшенного золотой инкрустацией флористических мотивов, не послышался ритмичный марш элитного отряда Его Величества. Их громкий и уверенный шаг эхом раздавался по всему залу, лучше любого глашатая справляясь в провозглашении того, кто приближался. Через несколько рядов показавшихся шествующих воинов выглянул плотный балдахин паланкина, который богатым ложем возвышался над всеми людьми – его несли самые сильные стражи, даже на секунду не прогибаясь под тяжестью и крепко держа шесты. А весил тот наверняка много, решил Чон, завороженно рассматривая вязь на крытой кабине, снова-таки, из чистого лимонного золота, в котором сверкали рубины размером с яйцо. Во вкусе Чимина, определённо. Единственное окошко, конечно же, было завуалировано шёлковой завесой, которую цепляли за крючки, чтобы та ни за что не разошлась из-за шаловливого ветерка и не явила лик венценосного народу. За белой невесомой тканью лишь воздушным силуэтом просматривался Чимин, очертания его лица и волос тонкими контурами приоткрывали тайну внешности омеги.       Он видел всех, но никто не мог увидеть его.       Чонгук в унисон с Чоном затаил дыхание от великолепия происходящего, всё не отрывая глаз от образа Чимина, такого близкого, но такого далёкого одновременно. Они оба и позабыли, почему находились здесь, восхищённые и смиренные, чуть прижавшиеся друг к другу в поиске поддержки и уверенности, но в итоге застывшие, обомлевшие перед монархом. И не только они. Все вельможи, до этого вытирающие капельки пота со лба и тяжело вздыхающие в негодовании, ворча друг другу на ухо, замолкли и в исступлении уставились на императора, глупо приоткрыв рты. Чонгук был уверен, что они не впервые здесь, во дворце, в виду своего статуса. Однако, похоже, выход Чимина никогда не оставлял их равнодушными. В этом таилось и что-то немного жуткое: то, насколько чарующее впечатление оказывал на них венценосный омега. То, сколько в его небольших руках было силы и власти, контроля над другими. Чонгук бы правда испугался, если бы не был так влюблён. О том, насколько был потерян в Чимине Чон, он вообще не хотел и задумываться. Тот всегда был чуть более чутким и ранимым, и если выказывал кому-то симпатию, то очень выборочно. Однако навечно. Чонгук старался же поддерживать дружеские отношения со всеми однополчанами, слишком ни с кем не сближаясь, в то время как его брату сделать это было труднее из-за недоверия и лёгкой замкнутости.       Чимин, в которого он вместе с Чонгуком влюбился в первый же день их знакомства, стал в его жизни грандиозным исключением.       Элитный отряд остановился перед троном, повернувшись лицом к публике, и плотным забором оградил сходящего на пол императора, не позволяя увидеть даже щиколотки его ног. Из бокового входа, минуя куполообразный свод, выбежали слуги, протяжной шеренгой несущие длинную ткань, которую через мгновение уже вешали перед престолом, скрывая восседающего Чимина. Один из дотошных придворных, стоящих в первых рядах у полога к императору, не выдержал и поднялся на носочки, наклоняясь в бок, чтобы хоть одним глазком лицезреть омегу. Однако зоркие стражи вмиг устремили свои острые взгляды в его сторону, молча предостерегая от глупостей. Тот, благо, намёк понял и смущённо встал на место – иначе на него предупреждающе наставили бы копья, а то и вовсе безвозвратно вывели из зала. Поблажек в виду положения в обществе не давали никому, только если сам Чимин не отдавал на это приказ. Гостям дворца оставалось лишь вдыхать медовый, головокружительный аромат омеги и довольствоваться тем, что есть.       А этого уже было совсем немало, потому и не достаточно – запах императора лишь подогревал аппетит.       Когда все приготовления были завершены, слуги незаметно разбежались, будто порхающие птицы, кто - куда, волшебным образом исчезая из вида толпы. Вместо них вышла свита властителя, перед ней – его советники и писари, становясь на свои места подле правителя. Убедившись в том, что император готов к аудиенции, его преданные воины разошлись и приняли форму полукруга, наконец открывая вид на широкую, свисающую аж до пола вуаль. Она была свита особым, редким тутовым шелкопрядом, тонкая и лёгкая в знойный день, но одновременно непроницаемая, скрывающая человека, сидящего за ней. Эта завеса передавалась из поколения в поколение, потомственно храня секрет монархов, и теперь за ней сидел Чимин, его тёмная фигура чётко откинулась на трон. Судя по положению тени императора, тот закинул ногу на ногу и уложил руки на подлокотники, по-хозяйски располагаясь на сиденье.       Вокруг повисла тишина ожидания, затаившегося нетерпения.       Вместо того, чтобы молвить своё первое слово и этим прервать затянувшееся молчание, Чимин отчего-то двинулся, коснувшись рукой бедра. Мгновение – и из-за вуали вдруг резко показалась его рука, отведённая в сторону, которая уже изящно держала плотный, увесистый веер из крупных жёлтых перьев солнечного павлина. Один из его самых известных и бесценных аксессуаров. От этого неожиданного жеста вельможи вздрогнули и удивлённо вздохнули, вперившись взглядами в пальцы, костяшки, кисть омеги, как на невиданное чудо. Вместо целого Чимина была видна лишь его тонкая рука, но это была рука властителя, рука закона и справедливости. Это была могущественная рука, и Чимин был невероятно щедр, решив показать её присутствующим счастливчикам. Он почти что делал им одолжение, давал шанс на миллион, благословлял их её плавными линиями, идеальными складками кожи, чувственными изгибами фаланг. Невозмутимый от всеобщего восторга из-за его ладной конечности, Чимин взмахнул веером в свою сторону, плавно, идеально, локоть всё так же лежал на подлокотнике трона. Тень свисающих у висков прядей шевельнулась из-за потоков ветерка, обдавших лицо омеги.       Чонгук с трудом сглотнул.       Неуместные воспоминания о том, как он когда-то лично обсасывал императорские пальцы, нахлынули на него песочной лавиной, выбивая из лёгких воздух. Стало невероятно душно, хоть внешний жар игривого солнца не был тому причиной.       Горячо было изнутри.       Подумать только, сколько невозможных секретов Чонгук хранит в своей памяти от всей этой надменной толпы. Они и представить себе даже не могли то, что он уже делал. Как и то, чем когда-то занимались эти самые желанные руки правителя в шароварах Чона, когда Чимин прижимал почти что скулящего альфу к стенке. Это произошло три месяца спустя их первой встречи. По правде, венценосный омега до конца не верил, что близнецы действительно вновь выиграют турнир, приглушив в себе симпатию к ним, хотя и было сложно. Но те умели удивлять, прибыв во дворец после второго своего состязания в нетерпеливом ожидании награды. Как прирученные дикие коты – в ожидании домашней ласки. А польщённый Чимин был только рад дать им то, чего они так хотели, накидываясь на альф голодным поцелуем, только они оказались наедине. Чонгук, правда, помнил, как не вовремя отвлёкся на сочный, лоснящийся от света виноград, предназначенный для вечернего десерта монарха в его покоях. Из жадности наспех затолкнув в рот ягоды аж до выпирающих щёк, он тогда поздно спохватился и вскинул голову, встретившись с весьма осуждающим взглядом омеги. В ответ тот харизматично вздёрнул бровь: после разлуки длиной в месяцы его променяли на какие-то там фрукты?       Пф.       Не сказав в то мгновение ни слова, Чимин молча занялся уже поплывшим Чоном и только им, не оставляя Чонгуку какого-либо другого выбора, кроме как смотреть и сожалеть о том, что могли сделать с ним. А судя по тому, какие Чон издавал в те интимные минуты ноющие, жалкие стоны, Чонгук и правда потерял многое, о чём до сих пор сокрушался. Но он и правда видел настолько огромный виноград впервые!.. Его ягоды были такими надутыми, что, казалось, коснёшься слегка ногтем – и в глаза сразу же брызнет сок. Поистине императорский!.. Так он и оправдывался перед Чимином, когда всё пытался словить его губы в необходимом поцелуе, а тот упорно не поддавался, ловко уворачиваясь и выжидая полного раскаяния альфы. Что ж. Он добился своего, царственно распластавшись на гигантских подушках кровати, пока Чонгук добровольно давился его членом, стараясь как никогда, до саднящего горла и пекущих губ, наслаждаясь пятерней Чимина на его макушке, перебирающей каштановые пряди. Сейчас же эти холёные императорские пальцы, окольцованные громоздкими перстнями, почти что театрально держали веер за рукоять – чистые, опрятные, показательно невинные. Чимин прекрасно знал, чем привлечь внимание и как расположить к себе. Как заставить других не просто слушать, а внимать каждому его слову. А может он и не делал это намеренно. Возможно, это было в его природе, в его голубой крови – царское обаяние.       А ещё Чимин знал, как правильно выдерживать паузы, как и сейчас – уловив подходящий момент для того, чтобы объявить свои указания: — Кто просил моей аудиенции? Пусть выйдет вперёд и говорит.       Его голос прозвучал так же неожиданно и громогласно, как призывная труба перед турниром, формально начинающая поединок. Чон и не знал, что можно соскучиться по голосу, но похоже, это и было причиной его ёкнувшего сердца. Однако хватит сантиментов. Их с Чонгуком призвали во дворец на допрос, а они понятия не имели, почему. Допрос, естественно, означал и суд. Но над кем? Неужели над ними? Или над кем-то другим? Пелена нежности в сторону омеги спряталась куда подальше в укромное местечко сердца, уступая место трезвому рассудку и настороженности. Стоило ли им беспокоиться? Внимание близнецов переметнулось в сторону спешно вышедшего из толпы лысого мужчины в возрасте, остановившегося на почтительном расстоянии от монарха. Одет тот был в богатый жёлтый кафтан и красный шёлковый халат поверх него, вышитый причудливыми фигурами зверей с драгоценными камнями на месте их глазниц. Позади него мелкими шагами следовали три слуги, один с небольшим опахалом, второй – с кувшином воды, а третий –с куском ткани, свисающем на его предплечье, которым тот время от времени стирал пот с шеи вельможи. Всё в этом незнакомце говорило о его зажиточности и обеспеченности. Несмотря на это, тот упал на колено в благоговейном поклоне перед Чимином и медленно, с трудом встал, не без помощи своих прислужников – как раз перед тем, как подать голос: — Ваше Императорское Величество! Сиятельнейший Владыка Юга, благодарю вас за снисхождение и милостиво подаренную аудиенцию.       Чимин молчал, коротко кивнув, этим побуждая мужчину продолжить и не тянуть время. — Я собрал наш почётный совет торговцев, которым не безразлично несчастье, случившееся со мной. Они высказали мне поддержку своим присутствием и сегодня отстаивают мои притязания на этом суде.       Чимин умостил свободную руку на подлокотник и приподнял её к лицу, перебирая в воздухе пальцами, словно в раздумьях, отблески красных алмазов в его кольцах пробивались даже через пелену занавеса. Его самый старший советник, пожилой бета, который служил правящему роду всю свою жизнь, сделал шаг вперёд, его сомкнутые в замок ладони скрыты за длинными, широкими рукавами пурпурного балахона. — Император признаёт свидетелей и принимает их присутствие. Прошу озвучить ваши притязания.       Строчащий на пергаменте писарь даже ни разу не вскинул голову, носом чуть ли не уткнувшись в хронику текущего суда, которую запечатлевал на века. Свита Чимина замерла неподвижными статуями, не позволяя себе даже качнуться, пока стояла на ступенях, возвышающихся к трону. Все во внимании. Понимая это, лысый вельможа кашлянул и вдруг развернулся в сторону Чона с Чонгуком, сердито на них уставившись недоброжелательным взглядом. Близнецы вздрогнули от неожиданности, их глаза округлились, брови взметнулись вверх. С чего этот толстосум так на них смотрит? Они видели его впервые, это точно. Чем же они могли ему не угодить? В пору было уже нервничать. — Ваше Почтеннейшее Императорское Величество, — вельможа обернулся обратно к Чимину, тон его голоса вдруг приобрёл слёзные нотки. — С самых юных лет я восхищался химерами и мечтал укротить этих чудовищ, а затем содержать их у себя, как любимейших питомцев. Я долго шёл к своей мечте, торговал шёлком и коврами по всему миру, прославляя нашу родину качественным товаром и помогая вашей казне расти и полнеть, — всё заливался он соловьём, но на последних словах с намёком понизил голос, через секунду вновь защебетав как ни в чём не бывало: — Я всегда был преданным слугой императорской семьи и считал за честь шить ваши платья. Благодаря своему острому уму и деловой хватке я смог обеспечить себе и своей семье мирную старость, вдоволь отработав свою молодость в поте лица. Город знает меня как человека честного и порядочного.       Вельможа вполоборота развернулся к толпе совета торговцев, разводя руки, за что получил понимающие и согласные кивки. — Собрав достаточную сумму денег, я смог позволить себе маленький каприз и нанять лучших воинов нашего величайшего, родовитого края, чтобы эти умелые мужи поймали для меня химеру. Ох, как бы я её лелеял! Мастер-архитектор моего двора соорудил для неё великолепнейшую клетку, а лучший мясник города уже готовил ей отборнейший ужин! Вы и представить себе не можете, как я ждал её в своём поместье, как надеялся получить то, о чём грезил с детства! Но... — мужчина красноречиво замолчал, обвиняюще выставляя палец в сторону притихнувших близнецов. — Вчера вечером ко мне прислали гонца из военного лагеря у Арены. Знаете, что он мне поведал?! Что некое отребье решило, мол, оно может использовать купленную мной химеру для того, чтобы покичиться своим искусством владения меча!       Возмущённый вздох со стороны толпы облаком поднялся ввысь, к потолку, и застыл в воздухе, Чонгука с Чоном прямолинейными взглядами пригвоздили к полу, высказывая всё своё чудовищное возмущение услышанным. А те ошарашенно замерли, совершенно не понимая, откуда в этой истории появились они и почему их уличают в том, чего они не делали. — Эти близнецы!.. — гневно затряс кулаком вельможа, пока слуга старательно промакивал ему потеющий лоб уже влажной тканью. — Подкупили смотрителя подземных вольеров, в которых держали мою химеру для переправки ко мне в особняк, чтобы тот выпустил мою красавицу к ним на Арену! И что в итоге?! Коварные мальчишки умертвили её перед всеми зрителями, радужно принимая славу, да ещё и хвалясь ею в тавернах и распуская о себе слухи! Ваше Величество! — вновь упал на колени мужчина, отталкивая от себя закопошившегося прислужника. — Я требую, чтобы мне возместили как материальный, так и духовный ущерб случившейся трагедии! Я призываю вас наказать этих альф за содеянное преступление и стребовать с них полную сумму, которую я заплатил за химеру!       Гам взбудораженных голосов роем кишел по всему тронному залу – знать эмоционально жестикулировала и драматично вздыхала, открыто поглядывая на Чона с Чонгуком с порицанием и чванством. — Это... это неправда! — не выдержал задавленный осуждением Чонгук, весь дрожа от несправедливости, пока Чон в исступлении лишился дара речи, лишь испуганно осматриваясь по сторонам, будто их окружили шакалы. — Мы никого не подкупали! Ворота сами открылись, и нам пришлось её убить! Клянусь! — Молчать! — резко повысил голос один из советников подле Чимина, надувшись, как индюк: — Его Величество не давал вам слова! — Но...       Хлёсткий звук эхом раздался по помещению, ударяя по ушам.       Чимин с силой красноречиво сложил веер резким жестом и завёл руку обратно за шлейф полотна, призывая к идеальной тишине. В мгновение ока добившись своего, он обратился к вельможе у его ног приторным, мягким тоном, растекающимся по простору зала, словно густая патока, обволакивая уши толпы бархатистыми нотками: — Я услышал вас и искренне сожалею вашему горю. Ваша многоуважаемая семья бесспорно верно служила трону, но удостоена справедливого к себе отношения так же, как и любой другой в этих землях под моим началом. Как всем вам известно, я всегда вершу правосудие и караю провинившихся в той мере, в которой они заслуживают. Однако... — омега приостановил свою помпезную речь, подчёркивая важность следующих слов: — Перед тем, как наказывать обвиняемых, мне необходимы доказательства их преступления, чтобы взвесить весы вины и кары. Ваши расходы на химеру будут полностью возмещены, но тем, кто истинно повинен в её гибели.       Услышав знакомые елейные интонации в голосе императора, противоречившие смыслу самой его речи, достаточно властной и удушающей, Чонгук вместе с Чоном как по команде остыли, отвлекаясь. Они переглянулись в растерянности, потому как слишком хорошо знали эту манеру. Знали, что означали слащавые бревисы в речи Чимина, фальшиво-сахарные, предостерегающие, однако одновременно располагающие к себе тех, кто пребывал в неведении об их истинных целях. После таких обращений его собеседников ждала изобретательная манипуляция, в которой обе стороны чудным образом оставались довольны, но конечно же так, как это нужно было Чимину. Чонгук на пару с Чоном уже испытали на себе эту уловку венценосного, но смирились с ней и поддавались на обработку своих умов, искренне веря, что любимый омега не желает им зла и не будет решать им во вред. А Чимин любил брать всё в свои руки и командовать, делая выбор за других. Поэтому такое к себе доверие принял с распростёртыми объятиями, по-своему благодаря в иных угождениях. Конечно, это не распространялось за рамки его постели и любовников, но отражалось в том, как он решал спорные вопросы с весьма требовательными особами высоких статусов. Таких, как этот вельможа, к примеру, который открыл было рот, чтобы возразить, но не нашёлся чему именно: всё, оговоренное Чимином, имело безукоризненную логику и рациональность. — Ваше Величество... о каких доказательствах может быть речь? Гонец был послан мне от самого судьи турнира! Неужели вы хотите сказать, что доверяете ему меньше, чем... чем кому? Им? — сморщился он, явно подразумевая близнецов.       Чимин вздохнул, устало качнув головой к плечу: — Моё доверие никак не влияет на исход этого суда. Раз судья Арены считает, что "золотые" воины подкупили смотрителя вольера, я требую его присутствие, как и присутствие самого смотрителя, подтверждающего эти обвинения.       Вельможа побелел. — Но их здесь не-... — К счастью, — в голосе Чимина проскользнула смешинка. — Они уже в пути под присмотром моей стражи и должны оказаться во дворце с минуты на минуту. А пока... суд отложен до их прихода. Всех присутствующих приглашаю отдохнуть во внешнем саду. Слуги предоставят вам полуденные яства и питьё, а также скрасят ожидание музыкой и танцами.       Чимин зря времени не терял, небрежно взмахнув рукой, чтобы его элитный отряд сменил построение. Вежливо, но с намёком, они проводили совет торговцев через открывшуюся сбоку дверь, где десятки слуг покорно склонили головы, приглашая их пройти внутрь и покинуть тронный зал. Вельможам не оставили особого выбора. Чонгук с Чоном прижались к друг другу ближе, когда высокостатусная толпа прошла мимо, огибая близнецов и бросая на них колкие взгляды – братья не знали, что им делать, топчась на месте. Точнее, что им дозволено было делать. Они сильнее всех устали от утомительного пути сюда ввиду отсутствия слуг, которых могли бы нести их по тем самым ступеням к дворцу, отпаивая водой и освежая созданным ветерком с помощью опахал, потому подкрепиться казалось уже не такой плохой идеей. Но одна только мысль, что им придётся утолять голод в окружении не слишком радужно настроенных богачей-снобов, уже отбивала весь аппетит, как бы живот ни урчал. При всей благодарности за гостеприимство императора такой компании хотелось бы избежать.       Да и разрешалось ли им вообще куда-то уходить?.. В конце концов суд всё-таки идёт над ними, а значит... Их и правда считают преступниками?..       О боги, что же о них сейчас думает Чимин?!       Паника просочилась в каждую их клеточку, вжилась в кровь, ударяя в голову. Всевышний, как они сразу это не поняли?! Они подвели Чимина. Пусть их и подставили, пусть их и ложно обвиняли, но они были публично оклеветаны, унижены в глазах монарха в присутствии немаловажных свидетелей. Они по щелчку пальца лишились доверия Чимина, став врагами одного из богатейших сословий империи – истина запоздало укоренилась в их голове, рисуя полный масштаб проблем, свалившихся на них просто из ниоткуда. Чонгук в молчаливом ошеломлении обернулся к Чону, встречаясь с такими же, как и его, опустевшими глазами, полными отчаяния. Как же им быть? Бороться за справедливость? Пробиться к Чимину и умолять его выслушать их, чтобы донести ему правду? Или это лишь всё только ухудшит, выставляя их в ещё более жалком свете? Как-никак чего может стоить их слово против слова самого судьи турнира и совета торговцев за его спиной?       Ни Чон, ни Чонгук не лелеяли глупых надежд: их "золотой" статус был важен лишь среди воинов и простолюдинов, видевших в них "героев" на арене, побеждающих противников. И то, пока их не свергнет новый "герой". А для зажиточного общества столицы они всё так же оставались безавторитетными мальчишками, которых легко вывести из игры. Как и заменить более умелыми мечниками. Пушечное мясо, живое оружие – называйте как хотите. У них не было статуса при дворе и рода с громким именем, и этого было достаточно, чтобы взирать на них свысока. Возможно, стоит покорно принять наказание, чтобы не разозлить знать ещё больше, облегчая Чимину задачу в судействе? В конце концов, как воспримет толпа его решение в их пользу? И с чего оно вообще имеет место быть? Кто сказал, что после такого позора Чимин вновь позволит им быть рядом? Они должны быть благодарны, что их ещё не уложили лицом в пол и не отправили в темницу дожидаться вердикта суда. Они должны быть благодарны, что имели возможность увидеть его лично в последний раз. Собственные мысли убивали, однако иного выхода ни Чон, ни Чонгук не видели.       Это конец.       Сердца близнецов в унисон сцепило клешнями ядовитого скорпиона, безостановочно жалящего своим хвостом в самое больное место. Словно в ответ на их переживания пара стражей дворца взяла курс в их сторону, лица – как каменные истуканы, отчеканенные шаги выбивали ритм забиваемых гвоздей в кандалы близнецов. Чон весь подобрался, неосознанно хватаясь за кисть руки Чонгука, крепко её сжимая. По крайней мере они вместе. Хотя, была бы возможность жертвенности, Чон всё бы отдал, чтобы схватили его, а не Чонгука, отпуская брата жить своей жизнью. Тогда хотя бы один из них смог насладиться свободой вольного странствования по землям. Зная это, Чону было бы легче отсиживать срок или... или даже принять иное наказание, каким бы оно ни было. Мысль о самом страшном из возможных была задвинута в дальний уголок сознания, чтобы сохранить крохи надежды на то, что всё обойдётся. Однако шансы были ничтожно малы. Безумно малы, почти что безнадёжны. Они с Чонгуком слишком часто становились свидетелями авторитета особ, у которых кошельки были толще, чтобы не знать, чем заканчиваются столкновения лбами с такими, как они. Сначала возникало желание противостоять, во что бы ни стало докопаться до истины. Но когда у твоего соперника золота больше, то силы становятся неравны, и истина искажается в угоду состоятельных подлецов.       Кочевники, которые были им семьёй в юные годы, научили их этому уроку ещё в самую молодость, когда их товары отбирали под предлогом "дани" землевладельцу там, где они разбивали лагеря.       Сторожевые воины наконец-то остановились перед близнецами, хладнокровно объявляя: — Следуйте за нами.       Даже не спрашивая, от кого приказ, Чон с Чонгуком послушно склонили головы, покусывая губы в схожей привычке при волнении. Ноги налились свинцом от нежелания подчиняться, но кому какое дело? Насильно заставляя себя идти, братья держались подле стражей, от стыда не решаясь даже поднять голову и осмотреться. Встретиться с презрением императорской свиты, которая провожала их с высоко поднятым носом? И, особенно, даже краем глаза узнать реакцию Чимина? Страшнее даже самых ужасных химер. Один мрамор под подошвами кожаных сандалий сменялся на другой, такой же богатый и зеркально-чистый, дорожкой ведя по путаным проходам из зала в зал необъятного дворца. Куполовидные своды давили на макушку; стены, казалось, сейчас зажмут их с обеих сторон – злая игра воображения, ведь пространства вокруг было более, чем достаточно, чтобы завести во дворец слона и прокатиться на нём по коридорам. Однако близнецы зажались в страхе, незаслуженной вине и тоске по уже недоступному им омеге, боящиеся даже задаться вопросом, что их ждёт дальше. Всё в изысканном палаце теперь мерещилось опасным и подавляющим.       Наплевав на косые взгляды, Чонгук схватил Чона за ладонь и сцепил с ним пальцы, крепко удерживая того и не отпуская. Уши Чона тронул смущённый румянец, но он не отдёрнул руку, слегка расслабляясь в поддерживающей хватке брата.       Чтобы через мгновение застыть в изумлении на пару с Чонгуком.       Занятые горем и бурными переживаниями, близнецы не удосужились оглянуться и понять, в какой части дворца они находятся. Потому, когда стражи остановились около слишком знакомых им дверей со звездообразной аркой, края которой острыми, вытянутыми углами лучей протягивались по всей стене вдоль помещения и ввысь, к потолку, ослепляя позолотой, братья впали в ступор. Это не было похоже на выход из хором, как и на спуск в холодные и сырые темницы, где идущим друг другу на встречу тюремщикам приходилось пропускать кого-то одного вперёд, щурясь в темноте. Мало того, этот парадный вход подозрительно напоминал вход в покои императора, в которые их тайно проводил Чимин, захлопывая за собой двери и тут же распуская руки. Конечно, они были здесь лишь дважды, но настолько показательно-эффектный орнамент свода запомнили на всю свою жизнь, в первый визит уставившись на мастерски выполненную роскошь с открытыми ртами. Захваченные врасплох, альфы обернулись к членам элитного отряда Его Величества в немом вопросе, но те либо его проигнорировали, либо не поняли, навытяжку замерев у дверей без лишних слов – лишь с намёком войти.       Значит... их там ждут? Это приказал Чимин или... кто-то другой? Но кто другой имел право приглашать их, простых вояк, в спальню правителя?       Перестав мучить себя неизвестностью, Чонгук первым переступил порог, настороженно шагая внутрь и неосознанно утягивая за собой Чона из-за всё ещё сплетённых рук. Едва они оказались внутри, как двери за ними глухо захлопнулись и за спинами послышались выверенные шаги стражей, удаляющихся прочь и оставляющих близнецов одних. Им до такой степени доверяли? Нет, невозможно... Чонгук оглянулся назад в растерянности, пока не услышал шумный вдох носом Чона рядом, сразу же мотнув головой обратно. Они и не заметили Чимина, восседающего в укромном уголке помещения, пусть и вольготно развалившегося на софе, обитой отражающим свет зелёным шёлком, но явно напряжённого, хмурящегося и задумчиво постукивающего прямым указательным пальцем по нижней губе. Тело Чонгука словно окаменело под изучающим взором омеги, скользящим по нему будто в поисках чего-то, пока тот не переметнул взгляд на Чона и не разомкнул удивлённо губы, коротко охнув. Вскочив с кушетки, Чимин приблизился к ним скорым шагом, в его глазах читались сожаление и даже некая тяжёлая боль, яркая в складках кожи между сведёнными бровями и опущенными уголками губ. Он поднял руку под сбитое с толку и шокированное выражение лица Чона и невесомо, одними мягкими подушечками пальцев коснулся обнажённого плеча альфы, как раз там, где краснели шрамы от ожогов яда. — Мерзавцы... — выдохнул неверяще он, преображаясь – в его взгляде появился незнакомая искра злости, разжигаясь до пожара ненавистного гнева, разрушительного и беспощадного.       Чон, видно, не соотнеся слова с тем, что Чимин трогал его в районе увечий, неправильно понял ругательство и поджал плечи, отклоняясь от ласки омеги как ошпаренный. В ответ на это омега словно очнулся, выныривая из своего мрачного состояния планируемой мести. Недоумённо моргнув, он через секунду уставился на Чона большими, встревоженными глазами: — Болит?       Не ожидавший такого любовного тона от того, кто мгновение назад нарёк их с Чонгуком мерзавцами, Чон тоже озадачился. Склонив голову, чтобы глянуть туда, где его касался Чимин, он сам положил на своё плечо ладонь противоположной руки, понимание вдруг отразилось на его лице: — А... это? Нет... уже нет.       Чимин грустно окинул взглядом шрамы ещё раз, перед тем как перейти к Чонгуку, вскинув голову, чтобы рассмотреть рассечённую щеку альфы, уже немного зажившую до розовой полосы-вмятины на коже. — А у тебя? — Нет, не болит, — закачал головой Чонгук, бубня между прочим: — Голова и то больше ныла...       Чимин тяжело вздохнул, утомлённо скрыв глаза и лоб за небольшой ладонью – иногда Чонгук не понимал, как тот мог ежедневно выдерживать вес всех его массивных перстней и золотых браслетов, так легко взмахивая руками, словно те были легче перьев. Несомненно, за образом хрупкого правящего омеги явно скрывалась сильная личность как духом, так и телом, мудро обманывающая всех почитателей воздушными одеяниями и сладким ароматом. Иногда и самих близнецов, которые, обласканные его любовью, забывали, кто перед ними. Укладывая смоляные волосы назад и позволяя прядями небрежно разлететься вдоль линий скул, Чимин открыл до этого прикрытые в поисках внутреннего равновесия веки: — Хвала богам. Не знаю, что бы делал, если бы с вами что-то случилось... — Ты... не злишься на нас? — рискнул первым Чон, присматриваясь к Чимину, как испуганный кролик к шипящей неподалёку от него кобре. — Я думал... — Злюсь? — воскликнул огорошенный омега, его вскинутые брови скрылись за чёлкой, сбегая ввысь. — На кого, на вас? За что?! — Ну... нас же... обвиняют в преступлении, — объяснился за брата Чонгук, хотя уже не так уверенно, отпустив его руку из своего захвата и теперь неловко перебирая складки шаровар на своих бёдрах.       Чимин выдержал потрясённую паузу, переводя ошарашенный взгляд с одного альфы на другого, чтобы подчеркнуть, насколько он считает это предположение неверным. — ...в преступлении, которого вы не совершали, — с заминкой уточнил омега, рассудительно и спокойно, явно сдерживая бурлящие в нём эмоции. — Почему я должен на вас злиться за то, что вы не совершали? К тому же, вы, наоборот, здесь жертвы. Я чуть с ума не сошёл, когда узнал, что случилось! — Ты знаешь правду? — выпалил Чон, облегчение горячим маслом расплылось внутри, смазывая все колкости от сдерживаемого огорчения и позора.       Чимин не злится. И он всё знает. Большего им и не нужно. — Конечно, знаю! Думаете, что-то в этих землях происходит без моего ведома? — возмутился Чимин, взмахнув рукой, отчего многочисленные браслеты на его запястьях мелодично зазвенели, стукаясь друг о друга. — Вы забыли, кто я?       Чон вновь зажевал губу, опустив голову и рассматривая свои потрёпанные и пыльные от пути сандалии, пытаясь справиться с новой волной вины. — Ах, нет-нет-нет, — неожиданно запричитал Чимин, будто сам же отказываясь от своего поучительного тона и каясь, прихватывая пальцами обоих альф за подбородки, чтобы приподнять их, доверительно заглядывая в глаза: — Забудьте, что я сказал. Я счастлив видеть вас живыми, и это единственное, что имеет значение. Вы в безопасности. Никто больше и пальцем вас не коснётся, — обещал он, гипнотизируя. — Мои покои в вашем расположении. Вы же голодны, верно?       Чонгук первым не выдержал и кивнул, со словами омеги как будто вспомнив, что он просто умирал, как хотел есть, переживания за свою жизнь и изнурительный суд совсем не пошли ему на пользу. Чон вторил ему, пусть и с опозданием, всё ещё слабо понимающий, что происходит, медленно привыкающий к смене своего положения во дворце, который уже перестал казаться пещерой монстра, а понемногу становился уютным домом. Чимин мимолётно провёл рукой по его груди напоследок и развернулся, шагая в другую комнату, ленивым жестом подзывая следовать за собой. В примыкающем через открытую стрельчатую арку помещении альфы встретились с градом блюд, лоснящимся от сока и кружащими голову запахами – они заполняли собой всю поверхность широкого диванного столика у комфортной кушетки, некоторые всё ещё на серебряных подносах или многоярусных сервировочных подставках, так и соблазняющих их отведать. У Чонгука чуть ли и вправду не потекли слюни. — Ешьте, сколько вздумается, — с улыбкой разрешил им Чимин, его глаза прищурились от смеха. — А затем можете воспользоваться моими купальнями... хотя нет, я настаиваю, чтобы вы ими воспользовались.       Не тратя времени зря и, если честно, не особо слушая омегу, альфы накинулись на яства, каждую секунду мыча от удовольствия, только зубы впивались в благородную пищу. Отборное мясо, пухлые, горячие лепёшки, дорогие специи и свежие фрукты невозможно было сравнить с тем, что им подавали в военном лагере, заставляя чуть ли не закатывать глаза от божественного вкуса. Полуденная трапеза богов, не иначе! Чимин прыснул, но по-доброму, шагая вокруг и любуясь видом уплетающих за обе щёки альф, всё-таки не выдержав и бросив ехидное замечание: — Кажется, вы испытываете больше оргазма, чем даже когда мы вместе, м?       Если бы близнецы не были так голодны, они бы сразу же опровергли провокационную шпильку омеги, но только не сейчас. И Чимин это прекрасно понимал, абсолютно не обижаясь, позволяя его замечанию уплыть по воздуху вон через окна, рассеиваясь в душном зное за стенами палаца. Прохлада от горных ветров, пробивающихся в помещение, не только поддерживала приятную температуру, но и вызывала сквозняки – волны по нежным, воздушным одеяниям омеги, собирая их в складки. Сегодня монарх был одет в белоснежную, как пухлые облака, шёлковую галабею со стоячим воротником и голубой каймой вдоль длинных, полупрозрачных рукавов, спускающихся прямо в пол и скромно скрывающими кисти его рук. Шлейф струящихся слоёв тканей тянулся за спиной вслед каждому его шагу, иногда паря в невесомости, а затем красиво ложась на зеркальный мрамор. Стоило отметить, что грудь венценосного была обнажена одной тонкой цельной полоской, тянущейся вниз аж до пупка за швами стягивающих петелек, блестящих от драгоценных камней, изображающими в ромбах цветки. Рельеф подтянутых мышц за загорелой кожей ярко контрастировал с фальшиво-невинным цветом эфирного наряда, бросаясь в глаза. Дерзкое решение в платье для целомудренного омеги, но статусное для властителя огромной империи.       Чимин же явно чувствовал себя весьма свободно и уверенно в своём кокетливом амплуа, держа ровную осанку с акцентом на линию пропорционального разворота плеч.       Его сердце мерно стучало, смягчённое присутствием любимых альф, потоком любви сглаживая острые углы от факта предательства собственных подчинённых, которых ему ещё предстояло разнести в пух и прах. Были бы Чон и Чонгук чуть более внимательнее, заметили бы, что из привычных трёх фарфоровых ваз на подставках у стены остались лишь две. При своём следующем дипломатическом визите в империю владыка Дальнего Востока будет удивлён пропаже одного из его бесценных подарков императору. Но Чимин не будет перед ним оправдываться, как и, тем более, упоминать, что разбил драгоценный сосуд в порыве ярости, когда узнал, что на его альф было совершено покушение. Возможно, в те минуты он позволил эмоциям преобладать над собой, что раньше почти никогда себе не позволял, учась сдерживать вспыльчивые порывы. Однако ситуация была критичной, и Чимин не мог никак успокоиться, пока его шпионы не доложили о стабилизировавшемся состоянии близнецов. Покусанные ногти пришлось в срочном порядке привести в порядок перед публичным судом, что император и сделал. Пока омегу купали в бассейнах и обмазывали благоухающими маслами, тот с расчётливостью военного полководца продумывал то, как выведет на чистую воду виновных в страданиях его альф и его самого.       И он это сделал – благодаря своим тайным пташкам, нащебетавшим правду на ухо и собравшим для него компромат, скрываясь в тени и прислушиваясь к тому, что не было предназначено для их ушей.       Остался лишь финальный штрих – нюансы условностей и рутина закона.       Взгляд Чимина, уставившийся в никуда, потяжелел, что не ускользнуло от близнецов, которые объелись за считанные секунды, уже развалившись на кушетке, и наконец-то обратили внимание на омегу.       Чонгук первым подал голос, вопросительно склонив голову набок: — Что-то не так?..       Очнувшись от напряжённых, хладнокровных мыслей, Чимин моргнул и посмотрел на братьев в ответ, мягко улыбаясь: — Ничего, что должно вас беспокоить. Отдыхайте, я скоро вернусь. — Ты уходишь?! — подскочил с места Чон с такими жалостными глазами, что омега успел ощутить мелькнувшее желание передумать. Но он не мог. — Меня не будет какое-то время, однако вы вправе находиться здесь столько, сколько вашей душе угодно. Вскоре должны принести десерты, а купальню как раз наполняют горячей розовой водой. Успеете омыться перед сладким, — умильно заворковал Чимин, в глазах плескалась переполняющая его забота.       Чон в немом протесте приоткрыл рот, а затем облизал губы, прикусив их в несогласии. — Опять ты ничего нам не говоришь? — высказался за него Чонгук, тоже поднявшись с кушетки и важно сложив на груди руки со хмурым видом. — Ты никогда не посвящаешь нас в свои дела! — Что?.. Но... я же не хочу вас обременять... — начал было оправдываться оторопевший Чимин, однако его нагло перебили: — Ты можешь хотя бы сказать, куда идёшь?       Чимин завис на мгновение, а после вздохнул, вновь откидывая рассыпчатые волосы назад: — На суд, куда же ещё.       Услышав это, оба брата одеревенели, словно только сейчас вспомнив, что по сути они всё так же являлись обвиняемыми, в шаге от наказания, как бы Чимин им ни доверял. Приговор – лишь вопрос времени. Чон завис с задумчивым, почти что потерянным лицом, а затем наконец подал голос: — Но... разве мы тоже не должны быть там?       Чонгук, мысленно удивившись на пару с братом, выжидающе уставился на Чимина. Тот же прыснул, развернувшись вполоборота к собеседникам, его голос приобрёл лукавые нотки: — Как, а вы не знали? "Золотые" близнецы Чон и Чонгук как главные подозреваемые в страшном преступлении были отправлены в темницу, где они и пребывают в одной из камер. Заключённые в кандалы, они смиренно ожидают своего приговора, — омега хитро прищурился, приподнимая брови, его губы растянулись в многозначительной ухмылке.       Ох.       Оба альфы отмерли и зарумянились, переминаясь с ноги на ногу. — А... так можно? — уточнил Чонгук, массируя заднюю часть шеи. — Кому? Мне? Или вам? — загадками ответил Чимин, игриво и изворотливо, совсем отбив у альф охоту задавать новые вопросы.       Что толку, если всё равно всё будет так, как захочет император?       Не то чтобы близнецы жаловались, просто... — И... что же будет с нами? Разве нас можно оправдать? Нет никого, кто может подтвердить наши слова... — нашёл новое "но" Чон, перебирая пальцами. — Я же просил вас ни о чём не волно... — Но мы тоже хотим знать! — совсем уж запротивился Чонгук, не оставляя Чимину никакого выбора. Казалось, ещё мгновение – и альфа топнет ногой, требуя своего.       Ну и как ему можно отказать?       Чимин вздохнул ещё раз, глубоко и устало, откидывая одеяния назад перед тем, как сесть на софу у противоположной от них стены, изящно закидывая одну ногу на другую: — Хорошо, — смирившись, он повторил: — Хорошо, что вы хотите знать?       Чон и Чонгук, довольные своей маленькой победой, так же деловито умостились обратно на кушетку, обмениваясь взглядами, побуждающими друг друга первыми задать насущные вопросы. Которые вдруг полностью испарились из головы. Казалось бы, секунду назад их было около сотни, но сейчас все разумные, кроме "а как?" и "а что?", предательски рассеялись, оставляя после себя лишь свежий бриз пустоты. Молчаливые и пламенные гляделки между альфами продолжались до тех пор, пока Чон не выдержал и грубо не ткнул Чонгука локтём в бок, заставляя того говорить первым. Чонгук нахохлился и обиженно на это засопел, в отместку объявив: — Кажется, Чон хочет что-то сказать!       Молчаливо наблюдающий за ними Чимин, до этого еле державший серьёзное лицо, чтобы не податься раскатистому смеху, всё-таки дёрнул уголком губ и уставился на Чона в ожидании.       Очаровательные альфёныши.       Как ему только удалось отхватить их обоих?       Ах, ну да...       Чимин хмыкнул у себя в уме, не без гонора чуть вытягивая шею.       Меньшего от себя он и не ожидал.       Недовольно зыркнув на брата, Чон кашлянул, загнанный в угол. Бегая взглядом по уже пустым блюдам перед собой, на которых россыпью лежали крупицы муки от съеденной выпечки, он в конце концов выдал: — М-м... ну... а как ты собираешься нас оправдать? — нашёлся он, довольный своим разумным предложением.       Чимин сцепил руки в замок на приподнятом обнажённом колене, раскрытом из-за опавших к полу разошедшихся подолов платья, и понимающе кивнул: — Я накажу виновных в покушении на вас. Само это разоблачение сразу же снимет с вас все обвинения. И поверьте, — наклонил голову Чимин, чтобы исподлобья сверкнуть целеустремлённым взглядом из-под угольных прядей волос. —  В результате вы не только окажетесь невиновными, как раньше, а ещё и будете выставлены героями. Уж я об этом позабочусь.       Краска застенчивости залила лицо Чона, дотягиваясь аж до пунцовых ушей, в то время как Чонгук что-то соображал, взвешивая весы логики: — А на нас... было совершенно покушение? — Ну... конечно, — широко распахнул глаза омега: теперь его взор был направлен на второго альфу, на этот раз – крайне удивлённый. — Вы что, думали та химера вышла к вам на Арену по случайности? — Нет, но... — запнулся замешкавшийся Чонгук. — Именно покушение? — Вас хотели убить, Чонгук, — ровным голосом оповестил альфу Чимин, прямая линия прикрытых век делала его взгляд весомей, даже продавливала и отдавала смертельным холодком занесённого острого кинжала над противником.       Чонгук болезненно сглотнул на пару с Чоном, внимая следующему: — Ваш личный враг сговорился с судьёй турнира и подкупил тюремщика, чтобы выпустить на волю химеру, которая должна была разорвать вас на части.       По голой коже близнецов пробежались мурашки, стайкой собираясь у позвоночника и отдаваясь вниз, в копчик. — Паршивец не ожидал, что вы сможете её умертвить, — откинулся каменной спиной на софу Чимин, уложив на неё локоть левой руки, еле заметно усмехаясь. — Потому и придумал глупую легенду, будто вы сами всех подкупили и воспользовались химерой, чтобы похвалиться своим мастерством. Пусть он и пытался вновь от вас избавиться, но этим подставил только себя самого.       Чон перевёл на брата дикий взгляд, в котором смешались потрясение, зародыши гнева и отрешённое неверие: — Неужели... неужели он думал, что ему сойдёт это всё с рук?.. Если бы мы действительно погибли... — Похоже, он посчитал, что никто не будет сильно разбираться в несчастном случае, связанном с одними из воинов армии. Мол, никто не станет лишний раз задумываться и предполагать, что за этим стоит заговор, и уж тем более не потребует суда в моём присутствии, — Чимин сплёл пальцы над животом, звонко стуча металлами колец друг о друга, его обнажённое колено всё так же отсвечивало бледный свет солнца. — Он не знал, что я ни за что бы не оставил это в покое. Что вы – мои альфы, за которых я порву глотки.       Чон выгнул брови вверх и вздрогнул, отвлекаясь от такого же сражённого новостями, как и он, Чонгука, чтобы посмотреть на омегу новыми глазами. В их глубине показалось нечто ранимое, но безумно душещипательное, благодарное, приподнимающее дух и сладко отягощающее сердце. Чона буквально разрывало от бури эмоций и склеивало обратно в его новое "я", привязанность к любимому укрепилась сильнее и тянула к нему, ему в руки. Он мог зацеловать Чимина сейчас до умопомрачения, скрыв собой ото всех и не отпуская его никуда, становясь ему миром – всем, что ему было бы нужно и даже больше. — Значит... этот наш враг, о котором ты говоришь... — хрипло начал Чонгук, ощущающий нечто похожее, что и его близнец, но ещё и в троекратном размере: рождение нового солнца внутри его ограниченного тела, которое просилось наружу, пробиваясь через грудную клетку. — Он – тот самый вельможа, который говорил на суде?..       Чимин, до этого пропитанный горечью и безотрадный от того, что ему пришлось озвучить альфам, неожиданно встрепенулся. Выплывая из своего трагичного транса, он невпопад прыснул, щурясь: — Кто? Яну́? Мой поставщик шёлка? — омега рассмеялся, разряжая искрящуюся до этого атмосферу своим звонким смехом, рассеивая все мрачные тучи. — О нет, он просто случайный пройдоха, который оказался ввязанным в эту историю по неудачному стечению обстоятельств. — О... — округлил губы Чонгук, почёсывая затылок. — Просто он так на нас злился и пялился, что я подумал...       Чимин вновь захохотал, наклоняясь вперёд и ныряя носом в складки своих одежд, расплывшихся по поверхности софы. — Ах, не берите в голову, он отличный притворщик! — замахал рукой омега, опровергая беспокойства альф. — Уверяю, что только я вас оправдаю, и он узнает правду, как сразу начнёт с вами любезничать и чуть ли не в рот заглядывать.       Альфы были в полнейшем замешательстве, что Чимин сразу же уловил, успокоившись и разъяснив пошагово, сверкая обаятельной улыбкой: — Так уж вышло, что именно его купленная химера была задержана в темницах Арены перед переправкой к нему домой, потому он стал такой же жертвой, как и вы. Ваш враг воспользовался его покупкой как способом вас умертвить, а когда столкнулся с провалом, то на скорую руку выдал ложь владельцу чудовища, чтобы избавиться от вас, на этот раз – законно. Яну́ же трясётся над своим золотом, как змея – над яйцами змеёнышей, потому и устроил этот фарс, давя на жалость. Ему не столько важна потерянная химера, сколько возмещение платы за неё, — Чимин хмыкнул, опустив голову на указательный и средний палец, упираясь в них виском. — Он к тому же ещё и пытается заработать на этом суде и выпросить у вас сумму сверху за его "жизненную трагедию". Отдаю ему дань: Яну́ знает толк в мошенничестве, как и в торговле. Одно другому не мешает. Разница лишь в том, что вскоре он эти деньги будет требовать далеко не от вас, а от настоящего преступника. Потому я и позволяю ему играть в свой спектакль – он мне только на руку.       Близнецы лишились дара речи, не совсем поспевая за цепочкой мыслей Чимина, оба забавно приоткрыв рты, брови насуплены летящей птицей.       Почему всё должно быть так сложно?       Их мир был намного проще: если кто-то зарывался – ему давали по ушам или ломали нос, а дальше махались кулаками, чтобы сбросить пар, в конце концов выпивая вместе по вечерам и пытаясь разобраться, чем друг другу не угодили. Если виновник не учился на своих ошибках, его всем взводом презирали и не считали за товарища, пока тот не одумывался. И эта схема в армии работала почти всегда безупречно, поддерживая дисциплину.       Здесь же... — Не забивайте себе голову. Дворцовые интриги и уловки, не более, — покровительственно хохотнул Чимин с лихим огоньком во взгляде, искоса любуясь потерянными альфами. — Всего лишь иной вид оружия. Вы привыкли ранить телесно. Тут же любят наносить увечья словами и умами, используя острые языки и несколько фокусов в рукаве. Но не волнуйтесь: ничего, с чем я не смог бы справиться.       Чон усиленно хмурился, будто постигал многовековые знания, Чонгук же безжалостно кусал губу, назревающий в его голове новый вопрос вот-вот должен был сорваться с языка, как вдруг по покоям императора разнёсся деликатный стук в двери, вслед за которым послышалось лепечущее обращение: — Ваше Величество? Бесконечно прошу прощения за беспокойство, но вы просили сообщить, когда судья и тюремщик прибудут на суд...       Уже слегка расслабившийся в тёплой компании родных ему близнецов, Чимин словно по команде преобразился и немедля поднялся с удобного сидения, сдержанно поправляя своё платье: — Благодарю, можешь идти, — коротко и громко отозвал он слугу за дверью, рефлекторно махнув никому рукой в привычке отдавать приказы.       Шорох удаляющегося прислужника послужил знаком, что они снова остались одни. Большего омеге и не нужно было. Шагнув к возрившимся на него, как на божество, близнецам, Чимин остановился у их кушетки и плавно присел на волнистый подлокотник-спинку полубоком, выгодно подчёркивая изгибы своего тела удачной позой. Омега томно прикрыл веки, рассматривая альф, а затем протянул руку к Чонгуку, который был ближе, кончиками пальцев касаясь его лица, почти что до него не дотрагиваясь – их контакт был не более ощутим, чем ласка пером канарейки. — Мне пора, прелести, — оповестил он их и наклонился ещё ниже, нависая над Чонгуком настолько, что тот мог увидеть сквозь грудную расщелину костюма очертания плоского живота с выпуклыми кубиками пресса, заострённые чёрной тенью.       Чонгук основательно завис, не отрывая глаз от кусочка неприкрытой кожи, которой стал свидетелем, в то время как Чимин придвигался всё ближе и ближе. Скользя по длине спинки кушетки через Чонгука к Чону, пока первый уже чувствовал жар тела омеги, настолько тот был рядом, чуть ли не вписываясь грудью ему в лицо, Чимин замедлился только тогда, когда они с Чоном оказались почти что носом к носу, дыша одним дыханием. Взгляд омеги упал на трогательную уздечку верхней губы Чона, в секундах от его собственных мягких и пружинистых, словно мякоть спелых фруктов, губ. Как велик соблазн. Чимин тягуче скользнул языком по уголкам своего рта, когда Чон по привычке приоткрыл свой, приглашая и показывая свою готовность к поцелую. Однако омега отчего-то не спешил, лишь вторя движениям альфы и короткими порциями глотая воздух, вот-вот порываясь сократить дистанцию и вмазаться губами в Чона, утягивая того в страстную ласку. Чонгук, перенасыщенный присутствием Чимина в такой сводящей его с ума близости, не выдержал и наклонил голову, проводя носом вдоль шва откровенного выреза, кончиком щекоча открытую кожу омеги.       Чимин судорожно вздохнул, блаженно прикрывая глаза, но при этом небольшой ладонью остановил осмелевшего альфу и его рвение к интиму, накрывая ею его приближающееся лицо: — Т-с-с... Нельзя.       Он обернулся к расстроенному Чонгуку, глядящему на него в непонимании, слыша сбоку еле заметный, гортанный – потому и тихий – стон Чона, который сокрушался, упустив свой момент увлечь омегу в долгожданный поцелуй. — Не могу, — добавил Чимин, рисуя пальцем узоры на щеке Чона, второй рукой поглаживая Чонгука короткими ногтями под подбородком, как будто ластящегося кота, из-за чего тот обиженно отстранился под хриплый смешок императора. — Мы не можем позволить себе большее, иначе весь совет торговцев в приёмном зале сейчас почувствует ваш запах на мне.       Чонгук упорно не хотел отстраняться, но красноречивый взгляд Чона, осуждающий и немного ревнивый, заставил его нахохлиться и выпрямиться, давая Чимину простор для того, чтобы тот встал с кушетки, пусть омега и сам с трудом мог оторвать себя от братьев. Заглушив внутри ноющую рану от раздразнённого неудовлетворения, он решил покончить с промедлением и уйти на суд как можно быстрее, чтобы разобраться со всеми барьерами между их с близнецами совместным счастьем. Не давая себе и шанса на новую слабость, император дёрнул шлейфом шёлка позади себя, приподнимая его для неблизкого пути по лабиринтам дворцовых коридоров, и скрылся за углом помещения, твёрдо двигаясь к порогу. Перед тем, правда, как выйти через дверь во внешний мир, прочь из их пузыря любви и бережности, он всё же не утерпел и добавил, заставляя Чона и Чонгука послушно навострить уши: — Не переживайте, всё будет хорошо, — выдержав длинную паузу, словно решаясь сказать то, что собирался, он в конечном итоге вымолвил с придыханием: — Эти дни – последние для тех из нас, кто прячется ото всех.       Не успев уточнить, что омега имел под этим в виду, братьям пришлось лишь довольствоваться хлопком закрывшейся двери, оставляющем их в полнейшем одиночестве среди богатства и роскоши.