Последние ангелы

      — Ты думаешь, это возможно? Чтобы люди перестали ненавидеть друг друга?       — Конечно возможно. Вот, посмотри на небо… оно ведь одно для всех, понимаешь? И неважно, в какой стране ты живёшь, на каком языке говоришь, одарён ты или нет… оно будет одинаковым для каждого. Каждый раз когда мы с тобой убегаем сюда, посмотреть на облака, я думаю о том, что когда-нибудь мы все сможем подняться туда, на эту… высоту…       — …высота?       Холодно. Ветер завывает.       — Четыре-семнадцать, приём? — отвратительный, оглушительный голос звенит в голове.       Вокруг скрежет металла, лязг, шипение. Кошмар наяву.       Реальность резко ворвалась в моё сознание, скомкав и выбросив какое-то очень знакомое видение из далёкого прошлого.       — Ваша высота, лейтенант? — раздался плохо различимый голос диспетчера из приёмника. — Четыре-семнадцать, отвечайте!       Я открыл глаза. Красная пелена. Ничего не видно. Запёкшаяся кровь. Попытался протереть, но правая рука не слушается. Словно ледяная. Пришлось протереть левой. Теперь видно ночное небо. Мириады мерцающих звёзд повсюду, сказочная картина. Вдали видеются многочисленные огоньки, мерцающие на фоне чёрных облаков. Города и деревни. Вдруг, я заметил просвет на небе, что-то белое. Это была луна, она была такой яркой, что я мог разглядеть даже тени от облаков, каскадами спускающиеся на фоне мерцающих небес. Эту прекрасную картину пересекала странная белая линия. Словно застывшая молния. Нет, скорее как трещина. Небо… треснуло?       — Четыре-семнадцать, приём? — никак не мог угомониться непонятный голос.       Ах вот оно что… Это действительно трещина. Только не в небе, а в стекле. Дырявом и потрескавшемся стекле кабины самолёта, в котором я нахожусь. Вот оно что. Я Ригер Джилл, старший лейтенант воздушных сил Корпорации. А это — мой самолёт. Мой верный С-17. Мой последний друг. Моя стальная могила. Ветер завывал через многочисленные пробоины в кабине, издавая непрерывный свистящий шум, и тряска повреждённых крыльев была настолько сильной, что казалось, что они вот-вот отломятся. А приборы что?       Я с трудом повернул голову. Правая рука словно налита льдом. Ничего не чувствую. Вот, приборная панель. Разумеется, приборы не работали — ничего не показывали, что и не мудрено, учитывая состояние самолёта. Да и двигатель моего старичка гудел как-то странно. Я попытался оценить ущерб и понял, что самолёт практически разрушен. Дырявые крылья болтались на ветру, левый двигатель не работал, я отчётливо мог разглядеть замершие лопасти. Правый вроде-бы ещё в строю, но дымит куда сильнее обычного. Интересно, как долго я был без сознания? Эта мысль заставила меня вздрогнуть. Я не знал, сколько времени осталось, пока я не потеряю управление над машиной, или она не рухнет вниз. Повернув голову ещё правее, я увидел причину странных ощущений в правой руке. Ранение, причём довольно серьёзное. Похоже, пуля прошла навылет. Нужно лечить, и прямо сейчас, потому что крови уже натекло изрядно. Весь правый бок моего потёртого комбинезона потемнел от неё. Кресло наверняка всё испакчалось, придётся отмывать. Наконец, я заметил пар, выбивающийся из пробитой трубы в кабине. Это было последнее, что мне нужно было видеть. Система охлаждения двигателя повреждена. Прекрасно. Но даже в этот момент, когда все обстоятельства складывались против меня, я не мог отказаться от мысли о том, что мне еще есть, что делать. Благодаря тому, что раскалённый воздух из двигательного отсека врывался прямо в кабину, в ней сохранялась нормальная температура. Если бы не это, я бы наверняка давно уже замёрз насмерть.       — Четыре-семнадцать, отвечайте, — занудный голос из динамика.       — Да-да, сейчас, подожди ещё минутку, — прокряхтел я в никуда, ужаснувшись своему хриплому, измождённому голосу.       Кое-как достав аптечку и наложив на правую руку турникет, я замотал её бинтом и вколол себе половинную дозу адреналина. Больше нельзя, не в моём состоянии. Несколько секунд — и жар понёсся по моим жилам. В голове слегка прояснилось. Я ударил пару раз по циферблату топливного бака — безрезультатно. Все приборы мертвы. Удивительно, что рация до сих пор исправна. Ладно, пора выходить на связь. Я с трудом дотянулся до висевшей справа рации и поднёс её к лицу, зажав кнопку передачи:       — Четыре-семнадцать на связи, приём.       — Слава богу, — раздался облегчённый вздох. — Это база, мы видим вас на радарах, вы сильно отклонились с курса, подтвердите.       — Не могу подтвердить, все приборы вышли из строя, а я какое-то время провёл без сознания. Без понятия, где я сейчас.       — Примерно в сорока километрах к западу от Бристона.       Ну и ну. Действительно, сильно отклонился.       — Какова ваша высота?       Я с трудом опустил голову вниз, к засыпанному гильзами обзорному окошку под ногами. Вдали проплывала чёрная клякса густого леса, на окраинах которого поблёскивали огоньки небольших посёлков.       — Примерно четыре с половиной тысячи метров, — прикинул я.       Сбоку мелькнула огромная тень.       — Рядом с вами должен быть ещё один самолёт, можете подтвердить? — раздался голос диспетчера.       — Да, что-то есть. Секунду.       Я слегка наклонил самолёт, бережно и плавно довернув штурвал и молясь, чтобы эта станина не развалилась от такого движения. Самолёт натужно застонал, но всё же изменил своё положение в воздухе, позволив мне осмотреть летевшую немного ниже громадную тень. Бомбер. F-92. Кровавый вестник гибели и разрушения, самый печально известный из всех самолётов Корпорации. Его медленные и неповоротливые движения, сопровождаемые завыванием шести могучих движков, внушают ужас любому, кто их увидит или услышит. Огромные крылья, словно два лезвия, прорезают воздух, а толстый корпус легко отражает большинство пуль или осколков. Бомбер — это машина смерти, готовая уничтожить всё на своём пути, чтобы достичь цели, будь то город, армия или целая страна. Ведь Корпорация не знает пощады, только безжалостный прогресс, достигаемый любой ценой. Да уж, лучшего описания и не придумаешь. Впрочем, этот бомбер явно видал деньки получше. Он летел абсолютно бесшумно, словно чёрная тень, раскинувшая свои пятидесятиметровые крылья в ночном небе. Ни одного огонька на фюзеляже. Купола пулемётных гнёзд разбиты вдребезги, в левом крыле зияет огромная дыра от прямого попадания зенитного снаряда. Рядом — смазанное чёрное пятно на месте, где должен был быть один из шести огромных двигателей. Весь корпус, словно дуршлаг, покрыт дырами. Все движки молчат. Похоже, он просто планировал, держась в воздухе исключительно потому, что его смертоносный груз был сброшен, а в тяжёлом огромном корпусе было больше дыр, чем металла. Удивительно, что он до сих пор способен лететь.       — Да. Здесь бомбер, бортовой номер… — глаза никак не хотели фокусироваться, — А-семь, вроде бы. Там много поврежденй. А вот, вижу на крыле рисунок черепахи. Это А-семь.       — Принято, четыре-семнадцать. Можете с ним связаться?       — Нет. Не думаю, что там хоть что-то работает. Связи нет.       — Попробуйте ему просигналить. Вам нужно помочь ему добраться до аэродрома. Я буду направлять вас по карте.       — Принято, попробую что-то придумать.       Я плавно толкнул штурвал вперёд, направляя свой С-17 вниз и левее, чтобы обогнать бомбера и оказаться перед ним. Сигнальные огни, разумеется, не работали, так что я некоторое время покачался перед его кабиной влево-вправо, после чего начал медленно смещаться правее, меняя курс в сторону аэродрома. Пришлось немного поворочать зеркальцем заднего вида, чтобы посмотреть на маячивший позади огромный силуэт бомбера. В других условиях я бы просто развернулся в кресле, но с моей рукой это было нереально. К счастью, пилот разобрался в моих намёках и начал медленно разворачивать огромный аппарат вслед за мной.       — Сейчас под вами должны быть три деревни на одной линии. Подтвердите.       Опять голову вниз. Там — целый калейдоскоп огоньков. Или это у меня в глазах зазвездило от потери крови, головокружения и адреналина? Сосредоточимся, вдох, закрыть глаза, выдох, открыть. Вот они. Три скопления огоньков на одной линии. Отпускаем штурвал, упираем его коленом, чтобы не дёргался, ведь автопилот почил смертью храбрых, потом заново берём зажатую между ног рацию:       — Так точно. Вижу.       — На одиннадцать часов от них вдали будет большой город, Аргест. Видите?       Поворачиваем голову. Через нижнее окошко я его вряд-ли увижу. Да, вот он. Яркое зарево на фоне горизонта.       — Есть.       — Отлично, держитесь направления между этими двумя ориентирами. Тридцать километров до аэродрома.       Лишь бы бомбер дотянул. Впрочем, это ли то, что должно меня сейчас волновать?       Вот он я, в кабине своего едва живого самолета, сам — тоже едва живой, на высоте четырёх тысяч метров над темными полями и густыми лесами острова Регания, в землях Корпорации, размышляю о смысле всего происходящего.       Я смотрел вниз, на огоньки городов и деревень, словно бы символизировавших души тысяч аридов, которые не задумываются о войне, которая идет в небесах, далеко за пределами их мирных уголков. Мне казалось, что я летел над другим миром, миром, который для меня не существует. Ради чего я сражаюсь? Ради чего умирают тысячи солдат и пилотов, детей Регании? Как так случилось, что ариды и дарии, созданные для любви и добра, стали убивать друг друга? Я не мог понять, как это происходит, как такое могло случиться с нашим миром. Одна из многих причин, по которым быть военным пилотом — отстой. У тебя слишком много времени в одиночестве, чтобы задумываться о таких вещах. Совсем не как у пехоты в окопах Разлома. Там-то нет ни секунды покоя. Только и знай себе, что заряжай винтовку да стреляй куда-то вдаль, по наступающим дариям. Завидно, в каком-то смысле.       Я задумался о цене, которую мы платим за наши идеалы и убеждения. За нашу Родину. Я думал о жизни тех, кого я убил и кого убьют другие. О всех тех родах, десятках, тысячах, миллионах детей, которые никогда не родятся, не встретят своих возлюбленных, не родят своих детей. Не создадут счастливые воспоминания и славное будущее. Я думал о своей жизни и о том, что еще не успел сделать и увидеть в этом мире. А ведь есть столько всего за пределами Регании, проклятого Разлома и Златых Земель Дарии по ту сторону.       Я не знал ответов на свои вопросы. Я просто летел, смотрел на этот мир, который разрушается из-за нашей ненависти и жажды власти. Но где же смысл во всем этом? Что ждет меня впереди? Я не знал. Я был лишь пилотом, летящим на подбитом самолете, ищущим ответы на свои вопросы. В который раз возвращаясь с очередной кровопролитной миссии. В который раз чудом выживший. Словно заговорённый. Может, мне стоило умереть ещё тогда, в первые дни войны? Может там, по ту сторону небес, меня ждал бы лучший мир? Без войн, смерти и чёртовых пулемётных лент с гильзами по всей кабине.       Да, бесят. Весь пол кабины завален гильзами. Моя любимая черта С-17. Гениальный дизайн. О, да конечно, я так и мечтал сидеть в кабине своего самолета, окруженный гильзами, словно на цирковом представлении! Разве можно придумать более идеальное место для такого вида развлечения? А кто же заботится о комфорте пилота, когда у наших конструкторов есть столько других замечательных приоритетов, таких как например, чтобы самолет падал с неба в самый неподходящий момент, или чтобы двигатель переставал работать в самой невероятной ситуации. Нет, конечно, гильзы в кабине — это то, чего я действительно ждал, с нетерпением ожидая следующей пулеметной очереди, чтобы снова почувствовать ливень этих дымящихся латунных мерзавцев на своём лице! По крайней мере, эта злободневная деталь вырвала меня из депрессии.       Я вновь вгляделся в едва заметное под этим замечательным лязгающим гильзовым ковриком нижнее окошко. Вот он, аэродром, уже недалеко осталось.       Штурвал вниз, начинаем снижение. Проверим шасси. Шасси в порядке, а вот у бомбера наверняка всё сломано.       Выключаем двигатели, выпускаем закрылки. Подсвечена была только одна полоса, так что я решил оставить её бомберу, а самому садиться рядом, на траву. С-17 тоже был немаленькой машиной, но крайне прочной. Даже с такими повреждениями, я думаю, он мог позволить себе жёсткую посадку.       Я приготовился к удару. Как только шасси прикоснулись к земле, меня рвануло в кресле, раненая рука взвыла нестерпимой болью, ремни безопасности натужно натянулись, удерживая меня на месте. Гильзы, словно золотые горы, зазвенели по всей кабине, перемещаясь в её переднюю часть. Начинаем торможение. На земле замерзшая трава скрипела под шасси моего самолета. Вокруг была серая и мрачная картина — многочисленные угловатые здания базы, выполненные из блоков железобетона, высокие заборы колючей проволоки и огромные стены, утыканные радарными антеннами и системами РЛС. Казалось, что здесь не было места для жизни, только для железа, бетона, бензина и пороха.       Самолёт остановился в центре аэродрома, между двух взлётных линий. Я окончательно заглушил силовую установку. В установившейся тишине я слышал только своё дыхание и тихо капающую воду, текущую из пробоин в крыльях моего самолета. Всё было пусто, безлюдно и мрачно. Большие здания базы выглядели, как немые свидетели бесконечных взлётов и посадок, что здесь происходили последние десятилетия.       Я нажал кнопку. Разумеется. Кабину заклинило. Придётся пинать.       Кое-как, я вышел из кабины. Действительно, вокруг ни души. Никто не встречает. Только в полукилометре отсюда виднеется один из расчётов зенитчиков. Там горит небольшой костёр, на фоне которого торчат задранные в небо стволы огромных пушек и маячат фигуры пары дежурных, смотрящих в мою сторону. Затем я оглянулся на бомбер. Конечно, работающими шасси у него и не пахло. Стоило ему коснуться земли, как тишину аэродрома пронзил оглушительный скрежет. Тормозил прямо брюхом по взлётной площадке. Теперь я мог разглядеть его получше. Огромный F-92 тащился по асфальту, заметно кренясь набок. Купол кабины был разбит вдребезги. Удивительно, что пилот, или кто бы то ни был за штурвалом, умудрился довести полностью безжизненный бомбер аж до аэродрома. В конце концов, махина остановилась у дальнего забора, километрах в полутора от меня. К чёрту, влом туда идти. Я вздохнул и начал пробираться сквозь темноту к главному зданию базы, прихрамывая от головокружения и волоча ноги по мокрой траве. На входе никого. Только мерзкий жёлтый свет фонаря над дверью, вокруг которого летала всякая ночная мошкара. Внутри — пустые коридоры, которые были наполнены мрачными тенями. Бело-зелёные пошарпанные стены, истёртый тысячами сапог красный ковёр, мрачный свет напольных ламп. Сквозняк, тянущийся по размашистым проёмам. Всё здесь казалось безжизненным и угнетающим.       Я не мог понять, почему я здесь. Да, по протоколу мне необходимо явиться к начальству и отчитаться о завершённом задании. В глубине души я знал, что моё появление на базе никому не нужно, что мои старания были напрасными. Я сомневался в своём выборе, в своих возможностях и в своей роли в этом мире. В конце концов, старший лейтенант Ригер Джилл опять вернулся с боевого задания, потеряв девять из десяти бомберов и все двадцать два истребителя. Я стянул с руки турникет. Пропитанные крилраствором бинты уже должны были сделать своё дело, а держать руку обескровленной так долго было опасно. Жизнь и боль вернулись к руке одновременно. Я убедился, что могу пошевелить пальцами, и накинул висевшую на плече куртку. Не хотелось блистать перед Генералом ранениями и окровавленным комбинезоном.       Серый и мрачный пейзаж аэродрома за окном внушал тоску и тревогу, словно его архитектура отражала безжизненность и пустоту внутри меня самого. Я простоял в коридоре первого этажа некоторое время, чувствуя, что погружаюсь во все большую депрессию и беспомощность. А, будь оно неладно. Нужно идти к Генералу.       Поднимаемся на третий этаж, киваем отдавшему честь дежурному у двери. Не забываем бросить взгляд в радиокомнату. Вот она, сидит. Как её зовут-то? Лорен, или Кристина? И почему я вечно путаю эти два имени?       Девушка полусидела-полулежала на столе, в глубокой дрёме, заботливо накрытая пледом. Должно быть, дежурный постарался. Именно она всё это время вела нас с бомбером к аэродрому и чёрт-знает-сколько пыталась меня разбудить. Возможно, если бы не она, мы бы так и разбились. Надо будет подарить ей что-нибудь в знак признательности.       Я одобрительно кивнул дежурному, и постучался в кабинет Генерала. На потёртой двери табличка «Генерал Парвен Гарнетт».       — Заходи, — голос изнутри. В нём и злоба, и усталость, и тягучее разочарование.       Я открываю дверь и встаю посреди скромно обставленного кабинета. На большом дубовом столе — карта Регании, на ней карандашом начерчены какие-то линии. Отслеживал наш путь всё это время. Рядом — несколько стационарных телефонов. Видимо, вызванивал зенитные подразделения по всей стране, чтобы нашу не отвечающую ни на какие сообщения парочку не сбили по ошибке.       Сидит в своём кресле. Широкие плечи. Седые волосы, выглядывающие из-под козырька. Потемневшие глаза, осунувшееся лицо, голова покоится на скрещенных на столе руках.       Я стою перед Генералом, он смотрит на меня с холодным выражением лица. На этом лице и боль, и усталость, и раздражение. В его глазах читается явное недовольство, и я понимаю, что он готов устроить мне настоящую лекцию.       — Старший лейтенант Ригер Джилл, — начинает он, — вы вернулись с боевого задания, потеряв тридцать один самолет. Тридцать один, Джилл! Это трагедия. До цели долетело два бомбера. Назад вернулся один. Не только ужасная результативность, но и полная безответственность за чужие жизни, понимаете? — он вздохнул. — Я надеялся, что у вас есть хоть какой-то намёк на профессионализм, но кажется, ошибался.        Генерал продолжает свою проповедь, и я, слушая вполуха, прекрасно понимаю, что он зол на меня не только из-за моей неэффективности и того, что я заставил его ждать меня до глубокой ночи, но и из-за разочарования. Глубокого, словно отцовского, разочарования. Хотя откуда мне знать, что такое отцовское разочарование?       — Мне придётся запрашивать новые самолёты, Риг, опять, — уже куда тише продолжил он. — Новых пилотов, опять. А обучать их кому? На этот вылет с тобой пошла большая часть наших инструкторов. Почему инструктора должны лететь на боевые задания, Риг?       Он остановился. Видимо, ожидал ответа на этот очевидный вопрос.       — Потому что у нас мало квалифицированных пилотов, сэр, — промямлил я.       — Именно, Риг! А почему на нашей базе мало пилотов?       — Потому что большинство квалифицированных кадров передают «дьяволам» и «волчьей стае», а не регулярным подразделениям, сэр.       Я понимал, куда он клонил, но не собирался так просто сдаваться.       — Я бы соврал, если бы сказал, что в твоих словах нет доли истины, сынок, — устало вздохнул Генерал. — Но всё же. Нашему подразделению выделили достаточное количество персонала. Достаточное, Риг. У нас наибольший процент потерь среди всех регулярных подразделений. И как мне это объяснять? Что мне завтра говорить генштабу? — он насупился и посмотрел в окно. Там виднелся автомобиль медицинской службы. Люди спешно сновали вокруг привалившегося к стене аэродрома бомбера.       — По крайней мере, ты жив, — он снова вздохнул. — Будь на твоём месте любой другой пилот, давно бы уже ходил в рядовых, по окопам Разлома. Но ты это ты, понимаешь? Никто не станет увольнять из авиации Чёрного Жнеца Мистланда, чёрт его дери, — он откинулся в кресле и посмотрел на потолок. — Сколько сегодня сбил?       — Восемь «Стрел», одного носителя. Подбил «Архея», но думаю он доберется обратно. Как минимум, пару недель на нашем участке будет одни «Археем» меньше.       — Как всегда. Командовал бы ты так же хорошо, как сражаешься, был бы легендой Регании. Звездой «Дьяволов» или «Волков». За тебя бы грызлось каждое подразделение. А вместо этого тебя все сторонятся, и всё что о тебе говорят, так это то, что проклятый заговорённый жнец небес. Несущий смерть как врагам, так и союзникам. Сидишь тут, в захолустной эскадрилье на южном фронте, без перспектив дальнейшего роста. Самому-то тебе нравится такая жизнь?       Я чувствую себя униженным и разочарованным в себе. Как бы Гарнетт ни был зол, но он делает всё, чтобы помочь мне. Я прекрасно знаю, как он относился к каждому из ребят, которые сегодня погибли. И я прекрасно понимаю его боль. И ещё хуже мне становится от осознания того, что мне всё прощают из-за моих достижений. Генерал снова оставил меня в должности. Я снова не получил никакого наказания, но это не меняет того факта, что я потерял тридцать один самолёт и семьдесят девять жизней. Да, наша эскадрилья не единственная в его подчинении. Да, у него есть другие резервы. Но почему-то именно со мной он каждый раз общается лично.       Я не своим голосом снова обещаю Гарнетту, что в будущем буду относиться к своим задачам серьёзнее и сделаю всё возможное, чтобы стать лучшим пилотом и командиром, чем я есть. Снова…       Завершив доклад, я покинул кабинет Генерала и вернулся на аэродром. Остов бомбера уже оттаскивали парой тракторов с взлётной полосы, рядом суетились врачи. Похоже, экипажу, сколько бы их там ни осталось, требовалась экстренная помощь. Мой С-17 тоже перетащили к одному из ангаров. Вокруг возились техники, почёсывая головы и матерясь. Я подошёл.       С-17. Образцовый самолет-штурмовик Корпорации ранних годов войны, был довольно большим и массивным монстром на крыльях. Он был настолько тяжелым, что характерно ревел, поднимаясь в воздух. Его каркас был изготовлен из огромных металлических балок и пластин, за которыми скрывались счетверённые могучие двигатели с тяжёлыми грохочущими поршнями, извергающими черный дым и масляные пары, за что С-17 ещё называли чёрным драконом. В небе за ним всегда тянулся характерный чёрный след. Широкие крылья, раскинувшиеся в стороны, были усеяны коррозией и многочисленными отверстиями от пуль. Их поверхность была усеяна многочисленными клёпаными металлическими заплатками, покрытыми тёмной краской. На нижней поверхности крыла по краске было выдавлено изображение черепа. Моя эмблема. Чёрный Жнец. Огромный защитный купол на носу, укрывающий кабину и лопасти от встречного огня, тоже покрыт множеством царапин. Он словил тысячи попаданий и защитил меня от множество осколков и пуль. Спереди на крыльях были установлены бронированные щиты, прикрывавшие закрылки, изрезанные следами пуль. Один из техников, стоя на лестнице, ведром выгребал из салона гильзы. Под лестницей — ведёрко с тряпкой. Похоже, Генерал снова позаботился, и самолёт приберут за меня.       Двигатели, извлечённые краном из своего отсека, были покрыты жиром и маслом, рекой стекающими с них, словно кровь с туши убитого зверя. Они явно мертвы. Во время полёта они издавали нескончаемый грохот и дымили, словно заводские трубы. На фюзеляже — мои рисунки. В передней части стройные ряды белых стрелочек, показывающие количество сбитых «стрел», сорок три. Завтра добавится ещё девять. Рядом — три изображения квадрата. Так я отмечал сбитых «Археев». Их пока останется трое. В задней части корпуса были нанесены различные знаки и символы, а также расписана инструкция по ремонту и список основных узлов и деталей С-17. В конце концов, эти штурмовики не производятся уже несколько лет, и на многих аэродромах вовсе не знают, как с ними обращаться.       Самолет был в плачевном состоянии, ближе к металлолому, чем летательному аппарату. Благо, на складах нашей базы стояли десятки таких. Давно списаных, непригодных для полёта, но подходящих для замены деталей. К нам уже ехал грузовичок, нагруженный свежими двигателями и прочими запчастями.       — Сколько времени вам понадобится? — Подошёл я к начальнику ремонтной бригады.       — Глядите-ка, сам мистер Жнец к нам пожаловал, — недовольно усмехнулся невыспавшийся мужчина в оранжевом комбинезоне. — Машина в хлам, на ремонт не меньше двух недель уйдёт. Да и не могу гарантировать, что мы сможем восстановить всё. Не думали на Р-3 пересесть, как все нормальные пилоты?       «Ну и где сейчас нормальные пилоты?» — хотел было сказать я, но запнулся.       Это не то, что нужно было говорить. Это я их не уберёг. Опять потащил на смерть. Никто не заставлял нас принимать бой прямо над целью. По военной доктрине мы были обязаны оттянуть «стрелы» подальше от бомберов, связывая их боем, но не вступая в прямые столкновения. В конце концов, техника Магистрата многократно сильнее и быстрее наших колымаг. И пусть С-17 берёг меня все эти годы, это не давало мне никакого права осуждать остальных, вступавших в бой на миниатюрных Р-3. Вон один стоит неподалёку. Лёгкий самолёт-истребитель модели Р-3 выглядел так, будто он был собран из лома и металлических обрывков, набранных со свалок. Типичная картина для боевой техники поздних этапов войны. Варили из чего было. Его крылья были тонкими и острыми, словно ножи, а корпус казался слишком узким для того, чтобы вместить пилота. Двигатели были небольшими и скромными по сравнению с другими моделями, а баки для топлива — совсем маленькими. На поверхности самолёта виднелись царапины и потёртости, а некоторые детали выглядели так, будто они были зачинены изолентой и проволокой. На крыльях были размытыми буквами выведены номера и логотип ВВС Корпорации. Оружие на самолёте тоже было скромным: несколько маленьких ракет свисали из-под крыльев, да малокалиберный пулемёт под кабиной. По крайней мере, в нём гильзы летели как и положено, вниз, а не в кабину, как на чёртовом С-17. Тем не менее, он был быстрым и маневренным, что делало его идеальным для боевых заданий в могучих ветряных потоках Разлома, да и шансов в дуэли с «стрелой» это ему прибавляло. В целом, он выглядел так, будто был создан на скорую руку, но в то же время был полон духа боевой доблести и решительности вести своего пилота в любой бой. Сегодня ещё двадцать два таких нашли своё последнее пристанище где-то в Златых Землях. Дарийцы небось, опять растащат их по площадям и будут глумиться с примитивной техники корпоратов, выставляя на посмешище перед вельможами. Разумеется, тушки девяти «стрел», которые я разнёс в тот день, выставлять не будут.       Я просто вздохнул и направился к баракам. Никакого желания спорить с кем-либо у меня не осталось. Внутрь я заходил тихо, по привычке стараясь не будить кого-то из спящих. Но когда я оказался внутри, в тёмном и пыльном помещении барака, я вспомнил (или осознал), что их уже нет. Все мои боевые товарищи, пилоты истребителей, мои подчинённые, которые были со мной здесь, погибли в том ужасном воздушном сражении, которое произошло сегодня. Я медленно прошел через помещение, вдоль стройных рядов опустевших кроватей, осматривая их личные вещи, вспоминая различные случаи, которые происходили с ними. Я видел фотографии их семей, возлюбленных, видел письма, которые они по хорошей солдатской традиции оставляли на своих постелях перед отправкой на очередную миссию… На всякий случай. Завтра эти письма, эти последние выражениях их воли и чувств, отправятся к своим адресатам. Последний огонёк их души, жизни и сознания, которому ещё предстоит разок вспыхнуть, когда эти письма вскроют их близкие. Ещё вчера каждый из них был живой личностью, со своими мечтами, планами, предпочтениями и странностями. Казалось, что они еще здесь, но это было лишь жалкое наваждение моего глупого сознания, которое пыталось уберечь меня от горечи.       Я задумался о том, почему я выжил, а они нет. Ведь они были настолько хорошо подготовлены, были такими же молодыми, сильными и уверенными, как и я. Большинство из них были инструкторами, прошедшими через сотни полётов и знающими теорию в совершенстве. И все же они погибли. Да уж, война — это несправедливый выбор, который заставляет людей умирать за малейшие продвижения общего дела. Я чувствовал, что я ненавижу себя, этот барак, эту войну, это чёрное небо и опостылевший аэродром за спиной.       Мои мысли были прерваны болью в руке. Точно, я ведь нуждаюсь в медицинской помощи. Я решил самостоятельно снять бинты, обработать рану очередной порцией крилраствора из полки и забинтовать ее обратно свежей перевязкой. Нормально, заживёт. Боль была сильной, но я смог справиться с ней. Есть у меня желания точно не было, так что я лег на кровать и быстро заснул. Несмотря на всю тяжесть сегодняшнего дня, усталость взяла своё. По крайней мере во снах я мог вернуться туда, в то время, когда я ещё был человеком, а не жнецом…       — …высоту?       — Да, прямиком туда, в небеса! Словно птица!       — А что там, в небесах?       — А там — свобода. Находясь там, в небе, смотря на всех сверху, ты понимаешь, какие мелочные все наши проблемы и споры! Если все люди дотянутся до неба, войн и вражды не будет!       Она, удивлённо моргая, смотрела на проплывавшие над нами облака. Потом перевела взгляд на меня. Пустое лицо. А кто она? Почему я её не помню? Помню тепло, помню дружбу, детское счастье. Помню наши слова, обещания и клятвы. Но не помню, кто она… Словно белое пятно на месте человека.       — Ты ведь сказал, что в небе войн не будет…       Это не её голос. И не её слова.       Рука взяла меня за плечо. Нет, не её рука. Слишком большая. И кожа. Грубая и липкая. Окровавленная. И голос. Это голос Патрэ, младшего лейтенанта и моего заместителя в нашем звене.       — Ты ведь сказал, что там свобода.       — Что оттуда все проблемы кажутся незначительными.       — Ты ведь обещал защитить…       — Ты предал нас, — хором сказали десятки голосов. Среди них был и её голос.       Нет ни желания, ни смысла что-либо отрицать. Это моё преступление. Я отринул смерть, обманул её. Снова. Продолжил жить, хотя должен был умереть. Как и тогда, в детстве. И потом, десятки раз в десятках боевых вылетов. В десятках воздушных дуэлей. Но я жив. И это мой грех, который останется со мной до конца.       Сон исчез. Видимо, я не заслуживаю снов. Только мрачное чёрное забытье, не приносящее отдыха. Это всё, что у меня осталось. Забытье. И мой С-17. Чёрта с два они заберут у меня его. Это моя восьмитонная летающая стальная могила. Лучшее место для жнеца. И больше мне ничего не нужно.       По крайней мере, я бы очень хотел так думать. Но почему же она продолжает возвращаться ко мне во снах? И кто она? Неизвестная, словно бы стёртая из моей памяти вместе с множеством воспоминаний детства. И этот диалог про небеса. Каждый раз одно и то же.       К чёрту.