Осколки

Его дни делились на два периода: период осмотра специалистами клиник и «свободное время», которое он проводил, закрывшись в своей комнате. Его дни не были наполнены ни событиями, ни иными красками жизни. Все, что их отличало друг от друга – разные стены запертых на ключ по ночам комнат. Слабое здоровье, тотальная неуверенность в себе и безуспешные попытки хоть как-то адаптироваться к окружающему его такому чужому внешнему миру – вот и все, что было у Кокичи. Кокичи практически не выходил из комнаты. Зачастую в этом просто не было надобности, родители обеспечили максимальный комфорт своему единственному – неудавшемуся – сыну. К тому же внешний мир, расплескавшийся по ту сторону двери, представлял собой в его сознании весьма недружелюбное и унылое место, где ему не предусмотрен ни малейший клочок пространства. В ту осень он уже делал своего рода «успехи», на взгляд врачей частных клиник, чьих лиц он не запоминал. Кокичи уже мог не прятаться от окружающих за стеной молчания и безразличия, поддерживать разговоры с посторонними – иногда заикаясь и сбиваясь с мыслей, но все же. Врачи обещали родителям, что еще месяц-другой терапии – и их единственное творение наконец-то сможет стать полноценной частью общества. Он слушал эти беспочвенные разговоры через тонкое стекло приемной двери, думая о том, что обществу-то, наверное, глубоко плевать, станет ли Кокичи Оума его частью или нет, оно обязательно найдет кого-нибудь другого на его место. Кого-нибудь поактивнее и посообразительнее, чтобы не вздрагивал каждый раз от чужих человеческих голосов. Обществу ведь нужны именно такие – полные энтузиазма и, конечно же, успешные. И совсем не нужен он, Кокичи Оума.

***

Раз или два в неделю Кокичи, преследуемый настойчивым молчанием матери, набрасывал на свои костлявые плечи пальто и выходил в неизвестность, расстилавшуюся прямо за пределами его комнаты. Он мял в кармане тонкие листы, на которых мелким ровным почерком были записаны продукты и размашистым – рецепты лекарств, проходя по петлям улиц. Оума никогда не переступал пороги торговых центров и крупных супермаркетов, хотя знал, что так он быстрее найдет все ему необходимое. Но страх утонуть в море безликих чужих людей выступал вместе с холодным потом по позвоночнику, и Кокичи ускорял шаг, преследуемый со всех сторон недоброжелательностью этого мира. В один из затянутых тучами вечеров поиски нужных лекарств привели его в паутину незнакомых чужих улиц. Только выходя из аптеки, Оума оглянулся, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Колокольчики на входной двери аптеки издевательски жизнерадостно переливались какой-то странной рваной мелодией, пока Кокичи беспомощно осматривался по сторонам, силясь вспомнить, с какой стороны он только что пришел. Время шло, множество безликих тел прошло рядом с ним, а он так и не мог набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы задать один единственный вопрос. Пытаясь укрыться в тени закутка между зданиями, Кокичи трясущимися пальцами доставал из помятой от волнения пачки стеклянную баночку с таблетками, когда кто-то, выбегая из-за угла, задел его плечо. Оума будто в замедленной съемке наблюдал, как таблетки белоснежным конфетти рассыпаются на потрескавшемся асфальте, а преследуемый кем-то человек выбегает на проезжую часть, чудом избегая столкновения с машинами. – Чертово ссыкло, – раздраженно фыркнул кто-то за его плечом, и Кокичи охватила невольная дрожь. Боясь обернуться, Оума разглядывал рассыпавшиеся под ногами белые кружочки. – «Половина», – думал Кокичи. – «Половина. Через три дня опять идти. А сейчас. Сейчас половина» Неизвестный за его спиной вздохнул и спросил чуть громче – его, Кокичи Оуму: – Ты в порядке? Нет, подумал Оума. Не в порядке. Ничего не в порядке. Но вместо ответа он только молчал, чувствуя пристальный – чужой – взгляд на своей шее. Незнакомец повторил свой вопрос, еще громче и настойчивее, и Кокичи проклинал себя за то, что тело не слушается, что он уже с минуту стоит, как дурак, и смотрит на россыпь никому уже не нужных таблеток под ногами, что мир мутнеет перед глазами, и… – Ты что, плачешь? Только сейчас Оума увидел его. Высокий, ему пришлось нагнуться, чтобы заглянуть в лицо Кокичи. Кокичи увидел вызывающе зеленые волосы, металлические блики на брови и на протянутой к его лицу ладони и пугливо отвел в сторону взгляд. Стоящий перед ним незнакомец был таким пугающе чужим и…прекрасным? Кокичи не видел никогда таких людей прежде. Таких ярких, таких необычных, таких…неподходящих этому миру. Как и он сам. Незнакомец вздохнул, убирая горячими пальцами прилипшие ко лбу мокрые темные пряди его – Кокичи Оумы – волос. Оума боялся дышать, чувствуя себя таким ничтожным, таким лишним и бесполезным, что хотелось просто так же рассыпаться на мелкие кусочки на асфальт, и чтобы никто – даже этот незнакомец – не обращали на него внимания. Но этот пугающий своей спокойной улыбкой и жгущими кожу пальцами парень продолжал стоять перед ним. – Что случилось? Тебе плохо? – тихо, практически неразличимо за гулом проезжавших по дороге машин, спросил он. Оума отчаянно замотал головой, чувствуя как стальные тиски, замкнувшиеся на кадыке, не позволяют произнести хоть что-нибудь, чтобы выправить эту безнадежную в своей нелепости ситуацию. Он был уверен, что этот неизвестный, но почему-то такой добрый парень думает, что Кокичи странный. Наверное, будь и сам Кокичи «нормальным», он обязательно бы так подумал. Наверное, он даже не подошел бы к такому человеку, предоставив ему самому разбираться со своими проблемами. Разве должны его касаться проблемы посторонних ему людей? Но этот незнакомец совсем другой, он говорил какие-то слова своим успокаивающим голосом, протягивал ему непонятно откуда взявшуюся бутылку воды, чтобы запить лекарство, вел его, практически ничего не видящего за мутной пеленой перед глазами, куда-то, звонил кому-то по телефону, а Оума, не зная, как реагировать в таких ситуациях, молча сжимал побелевшими пальцами наполовину пустую баночку с таблетками. Ему надо было домой, пока еще не поздно, ему срочно надо уйти отсюда – подальше от этого странного парня и его жуткой заботы. Ему надо закрыться в своем маленьком коконе пустых стен и одинаковых лиц, чтобы не чувствовать себя таким беспомощно тонущим во внешнем мире. – Подождешь немного? Сейчас приедет машина, и отвезет тебя домой, хорошо? Оума слабо кивнул, смотря себе под ноги. Ему не следовало оставаться тут, но в таком состоянии – и Кокичи осознавал это где-то на грани собственного разума – он не сможет вернуться домой сам. Даже если выпьет все таблетки, даже если этот незнакомец перестанет говорить с ним своим тихим голосом, он все равно не сможет. Поэтому Кокичи кивал, соглашаясь и стараясь не смотреть на стоящего рядом юношу. Незнакомец молча разглядывал его несколько минут. Кокичи не знал, о чем он думает, не знал, почему он не ушел сразу, почему стоит рядом и смотрит, и почему он вообще пытается обходиться с ним так, будто для Кокичи все-таки есть место в этом аду. Ведь в этом мире все устроено предельно просто: если не можешь быть «нормальным», то запирайся в своей комнате, глотай подступающий к горлу комок и слезы вперемежку с успокоительными, забывайся до очередного утра, а затем – повторяй этот ритуал пока наконец-то твой круг не замкнется. Но круг не замыкался, а Оума силился восстановить рваный ритм собственного сердца, слыша чужое размеренное дыхание. Наверное, они стояли так долго: сердцебиение перестало отдаваться набатом в ушах, сковывающие горло тиски немного ослабли, позволяя дышать и наконец-то сказать хоть что-нибудь внятное: – Спасибо. Его голос хрустел рассыпавшимися таблетками, застревал в горле, но он все равно повторил снова: «спасибо». Кокичи не видел – но чувствовал – как незнакомец улыбается, облегченно вздыхая. Кокичи знал, что сейчас он приедет домой, и его мир опять станет прежним, и не будет там места таким странным людям, не будет там места металлическому блеску пирсинга и тихому успокаивающему голосу. Все это заменят ворох листов, исписанных размашистым почерком и еженочные щелчки поворачивающегося в замочной скважине ключа. Потому что не бывает такого, незнакомые люди на улице не будут тебе помогать, не будут отвозить тебя домой, если ты заблудишься в паутине городских улиц, не будут с ангельским терпением относиться к тебе как к равному. В этом мире это просто невозможно. Но выходя из машины рядом со своим домом, Оума почувствовал, как мир дал трещину, когда незнакомец, не зная, куда девать свои унизанные кольцами руки, сказал: – Это сейчас прозвучит чертовски странно, но…эм…ты не против быть моим другом? Другом? – Нет, глупо, конечно, мы ведь не детсадовцы, чтобы нести такую ересь. И все же… Его другом? – В общем… Все равно это прозвучит отстойно, что бы я сейчас не сказал, да? У него – Кокичи Оумы – будет друг? – В любом случае, если вдруг опять потеряешься или еще что случится – звони. Кокичи в полубреду смотрел, как незнакомец пишет на каком-то обрывке бумаги свой номер, вкладывает ему в руку и садится обратно в машину. Кокичи смотрел на чужое имя в своих ладонях и не верил, что кто-то в этом мире захотел стать его другом.

***

Его дни все так же делились на два периода. Его мир был заполнен все теми же рецептами лекарств и приемными часами в клиниках. Только теперь иногда по вечерам Оума звонил на другой конец города, чтобы послушать, как его новый друг – Амами-кун – рассказывает о своей повседневной жизни. Их связь не была похожа на «нормальную» дружбу, она ограничивалась редкими телефонными звонками, в которых Кокичи чаще всего молча слушал спокойный голос Рантаро, а после засыпал в тишине своей комнаты крепким – практически здоровым – сном. За ту осень Оума стал на еще один шаг ближе, к этому миру, который пускай и оставался непонятным, но уже не казался таким враждебным. Ведь теперь в нем наконец-то появилось немного места для него – для Кокичи Оумы.