Осколки

Как можно было бы описать его жизнь в паре слов? Пожизненное рабство. Он должен просыпаться в четыре утра, чтобы успеть добраться на свое рабочее место, до темноты слушать гул копошащихся вокруг таких же бесполезных кусков мяса, как и он, еле успевать на последний поезд в метро, игнорируя фоном дергающийся глаз и кутаясь в ничерта не греющее пальто, думать, что на следующее блядское утро опять вставать, не продирая глаз гладить эту сраную белую рубашку, от которой в глазах рябит, и затягивать на шее удавку (когда же уже он сможет затянуть ее до самого предела, чтобы не думать о выполнении немыслимого плана продаж?). Проще говоря, Амами Рантаро работает рядовым менеджером в не столь крупной и известной фармацевтической компании. Каждый бессмысленный день похож на предыдущий, и вряд ли хоть что-нибудь могло бы изменить эту ставшую с недавнего времени аксиому его жизни. А, может, и могло бы, только Рантаро некогда думать об этом: надо постоянно куда-то бежать, пить литрами чертов растворимый кофе, пока не начнет мутить, курить в обеденных перерывах и, конечно же, забывать поесть, одновременно составлять коммерческие предложения, отвечать с улыбкой на телефонные звонки вместо того, чтобы посылать всех нахуй, и пытаться не раздражать босса одним только своим видом, а под конец дня спать в полупустом вагоне метро. Ведь это было куда важнее мыслей о том, что может быть значимо для него самого. Рантаро некогда вспоминать, что всего пять лет назад, когда он еще не окончил университет, все, что ему было нужно – это мелодичное пение струн его верной спутницы. Он дышал только музыкой, спал в обнимку с гитарой, прогуливал пары (и как его только не отчислили?) и, наверное, был по-настоящему счастлив. Он красил волосы в кислотно-зеленый, курил как проклятый после концертов их группы – Survivor Perk – которая так и не вышла за пределы прокуренных полутемных подвалов. Единственное, что осталось с того времени – привычка курить в любое время, если только не спишь. А сейчас? Сейчас Рантаро стискивает зубы, каждый раз видя свое отражение в зеркале: черные волосы, сраный прямой пробор, очки и слезящиеся опухшие глаза. Сейчас Рантаро такой же, как и все, поэтому ему некогда думать о том, что было когда-то, о том, что могло бы быть. У него есть абсолютно «добровольное» и «осознанное» рабство – как может быть нужно что-то еще? – Все, что у тебя есть, ты заслужил, – говорит себе Рантаро, когда кажется, что еще чуть-чуть, и все внутри взорвется к чертовой матери. Рантаро не знает, чем он заслужил такое, да и какая хрен разница? Что изменят эти мысли? Раз сам проебал – сам и неси ответственность. Все ведь предельно просто.

***

– Похоже, ты проебался, – говорит ему Кокичи, потирая начинающую опухать щеку. Рантаро пожимает плечами: Кокичи ведь тоже все просрал. Теперь все честно, можно забыть про этот глупый спор. – Но все равно я бы набрал больше тебя. – Завались, – шипит Кокичи и поднимается со ступеней. Им обоим бесполезно идти домой, родителям уже наверняка позвонили из школы и вызвали к директору. И ладно бы Оума – с этим все понятно, с таким отношением к учебе его должны были бы отчислить рано или поздно. Но Рантаро – староста класса – прогулял уроки, ввязался в драку, да еще и в самом центре Шибуи. Ему такое просто так не спустят с рук. – Знаешь, для такого ботана ты неплохо дерешься, – бросает ему Кокичи, доставая из кармана джинс помятую пачку. Бегло скользит взглядом по разбитой губе, треснутым очкам и сбитым костяшкам, растягивает губы в лисьей ухмылке и закуривает. – Если это комплимент, то засунь его себе в задницу, – Рантаро морщится от запаха дыма, но не отходит, смотрит на него сверху вниз и думает о том, что теперь он в одной лодке с этим ушлепком. Надо же было в такое дерьмо ввязаться, а. Но что толку теперь сокрушаться – что сделано, то сделано. Теперь надо просто здраво оценить все возможные исходы. Отчисление? Вполне вероятно, все-таки у них школа с определенным имиджем, такие инциденты явно не прибавят ей престижа. С другой стороны, мало ли школ во всем Токио, куда-нибудь да точно возьмут. Возможно, не получится потом поступить в крупный университет, жаль, конечно, Рантаро так хотел стать редактором. А если оставят? Нет, конечно, можно попробовать найти кого-нибудь, чтобы обеспечили протекцию, и аккуратно замяли. Но у Рантаро не было таких знакомых, у Оумы и подавно, так что на этот вариант нет и смысла рассчитывать. Но все же, если подумать об этом с другой стороны… Рантаро качает головой. Нет, нет, все эти запасные варианты – полное дерьмо. Раз проебался, то нельзя убегать, иди к ним с высоко поднятой головой и принимай должное наказание, которое ты заслужил. – Пойдем, – бросает Амами через плечо удивленному Оуме, только что докурившему сигарету, поправляет испачканный в грязи пиджак и спускается по потрескавшимся ступеням. Кокичи усмехается ему в спину, хрустя костяшками пальцев: – Пиздец ты дерзкая сучка, Рантаро. – Завались уже, – отвечает ему Амами, стараясь скрыть собственную усмешку. Раз ввязались в это дерьмо вдвоем, то и разгребать будут вместе.

***

– То есть, Вы предлагаете отправить этот проект, Амами-кун? – спрашивает его босс, постукивая пальцем по столешнице. Рантаро кивает, потому что нет сил что-то объяснять, он третий день толком не спал, чтобы хоть как-то оформить свою идею, еще и эта чертова аллергия в межсезонье, поэтому пускай босс пробежится глазами по этой стопке макулатуры и наконец-то отправит его домой. Желательно, конечно, насовсем, но это уже где-то из области фантастики. – Я вижу, Вы старались над проектом. Пришлось изрядно попотеть, чтобы собрать эту статистику, я прав? Сам по себе проект неплохой, конечно… Рантаро невольно стискивает зубы, но босс резко меняется в лице, улыбается, складывая стопкой листы: – А знаете что, Амами-кун? Пускай проект и сыроват, и не видно конкретного эффекта в будущем, но Вы так старались, поэтому мы его примем, даже выделим средства из резерва… Это ты ожидал услышать, да? И прежде чем Рантаро успевает уловить очередную перемену в голосе сидящего за столом мужчины, босс бросает стопку ему прямо в лицо. Листы оцарапывают ему щеку, рассыпаются веером на полу, и Рантаро чувствует, как мир вокруг погружается в звенящую тишину, оставляя только багровое от злости лицо напротив и нарастающее покалывание в ладонях. Рантаро облизывает пересохшие губы, рвано дышит, но опускается на колени, собирает дрожащими побелевшими пальцами листы, хрипло повторяет, будто выплевывает: – Извините, извините… Рантаро не слышит ничего за стеной звенящей в голове тишины: ни негодующих криков в свою спину, ни звук захлопывающейся двери, ни даже биение собственного сердца. На нетвердых ногах идет в уборную, закрывается в свободной кабинке, ослабляет удавку на шее и только успевает подумать о том, что именно это он и заслужил, прежде чем его начинает тошнить.

***

– Так тебе и надо, говна кусок, – усмехается Кокичи, откидываясь на спинку стула. Скрещивает руки на груди и щурится. – Я бы на ее месте тебе тоже не дал. Даже за деньги. – Пиздишь же, – хрипит Рантаро, и Кокичи тихо смеется, потому что они оба знают, что, конечно, дал бы, только Рантаро это не нужно. Рантаро не нужны эти голодные взгляды на сцене, рваное дыхание у своего виска, горячие ладони на спине, и сдавленные стоны Кокичи. Рантаро это все не нужно. Даже их совместные концерты становятся для него в тягость. Рантаро не говорит Кокичи, что через пару недель он получит на руки университетский диплом, что отец уже подыскал ему место менеджера в компании своего хорошего знакомого, что мать с каждым годом все чаще и чаще заводит разговоры о женитьбе. Рантаро не говорит ничего, но Кокичи и так знает, что рано или поздно это должно было бы закончиться. Кокичи знает, что даже искренняя любовь к музыке не привяжет к нему Рантаро. Как бы сильно он ни хотел. Кокичи закуривает третью сигарету подряд, Рантаро же просто сидит напротив него, облокотившись на стол. На часах уже четвертый час ночи, он сам пьян, Кокичи завтра выходить в утреннюю смену, а он все равно сидит с ним на кухне. Рантаро знает, что какая бы херня не случилась, Кокичи всегда будет рядом. Они пережили столько дерьма за эти несколько лет, но Кокичи только усмехался продолжал идти рядом. Кокичи даже не стал всерьез выстебывать его идею уличных выступлений (к слову, весьма отстойных), когда им не хватало денег, чтобы оплачивать съемную квартиру. Кокичи создал с ним группу, привел барабанщика и клавишника (и еще кучу левых людей, но это уже другой разговор), выступал вместе в прокуренных подвалах, даже если на следующий день утром надо было выходить в смену. Кокичи пел написанные Рантаро тексты так, как никто не смог бы спеть. Кокичи всегда был рядом. И сейчас Рантаро смотрит немигающим взглядом на пепельницу, не находя в себе сил сказать Кокичи о своем решении. Это же предательство, настоящее предательство, он обещал себе, что теперь им только вместе, и что бы ни случилось, они справятся с этим. Вместе. В горле пересохло от невысказанных слов, от сигаретного дыма, сгустками висящего под потолком, от собственной трусости. Рантаро избегает пристального взгляда напротив, крутит в руках зажигалку, силясь подобрать правильную цепочку слов. Но Кокичи меняется в лице, вздыхает и устало протягивает к нему руку забрать зажигалку. Рантаро пьян, Рантаро не понимает – нет, не хочет понимать – и перехватывает его запястье, целует его дрожащие белые пальцы. – Извини, извини… – тихо шепчет он, не слыша слабые попытки Кокичи остановить это все, пока не поздно. Но одними извинениями тут не отделаешься. Рантаро не хочет думать о том, что завтра с утра, возможно, он будет жалеть – и, поверьте, он пожалеет о своем решении далеко не один раз – что завтра с утра все изменится так, что и десятки лет не получится ничего исправить. Это все будет завтра с утра, обязательно будет, но сейчас… Сейчас Рантаро чувствует на губах холод чужих пальцев.

***

Рантаро смотрит на пустой квадрат над головой. Практически весь свой выходной он провел именно так: лежа на спине, путаясь в своих мыслях и обрывках прошлого, стараясь не слышать ничего вокруг. За окном увядает август, вечернее небо хмурится, обещая разразиться дождем в ночь, а Рантаро уже который год жалеет о том, что нельзя взять на работе отпуск на целый месяц. Не то, чтобы у него были какие-то особые причины не любить август. Просто каждый чертов август кажется, что он, конечно же, набрал бы больше. Что, конечно же, их Survivor Perk обязательно собралась бы вместе для – теперь уж точно последнего – концерта. Что, конечно же, он бы не поступил как последнее мудло после выпуска в университете. Что, конечно же, он бы не забросил играть на гитаре в угоду сраным квартальным отчетам. Каждый август ему кажется, что все, конечно же, еще можно исправить. Рантаро морщится, поднимаясь с кровати, потому что каждый август он ходит по замкнутому кругу в своей голове, безуспешно пытается не ворошить память об уже совершенном, ему и так хватает ежедневного самобичевания по ночам в будни, зачем ему еще и это? Холодными пальцами ставит чайник, тянется за банкой растворимого кофе, а сам думает о том, что если бы все было по-другому, то сейчас они бы были черт пойми где, черт пойми с кем, вполне возможно, что пьяные, но определенно счастливые. А Рантаро стоит с кислым хлебальником, насыпая себе в чашку такой же отвратительный кислый кофе. Не пьяный. И ни разу не счастливый. Шум электрочайника практически не заглушает неумелые попытки кого-то за соседней стеной приручить гитару. Рантаро постукивает ложкой по ободку чашки в такт, думая о том, что когда-то он сам сидел на чужой кровати, а Кокичи показывал: зажми вот тут, держи, теперь аккуратно вниз, аккуратно, мать твою, сказал же… Кокичи щурился, касался его рук своими ледяными пальцами со сбитыми костяшками, изредка отпускал весьма язвительные и неприятные замечания, но все же старался быть хорошим учителем для него. Кокичи хотя бы старался. Рантаро морщится, отходит к окну, так и не дождавшись, пока наконец-то закипит чайник, и закуривает. Рантаро знает, что на самом-то деле все очень просто: достаточно просто позвонить ему или послать какое-нибудь трусливое сообщение вроде «Привет, как ты?», ведь если он получит ответ, то все хорошо, но если… Впрочем, молчание – тоже ответ. С другой стороны, какого черта он, как дурак, молчит эти годы? Какого черта он каждый последний день августа подолгу сверлит взглядом экран телефона, пока глаза не начнут слезиться? Какого черта он вообще чего-то еще ждет? Рантаро вздыхает, стряхивая хлопья пепла в почерневшую со временем пепельницу. Их не связывают ни глупые пари, ни холодные струны под подушечками пальцев, ни пьяные разговоры на съемной квартире, ни хрипло повторяемое – его – имя и темные отметины на шее. Их не связывает то «если», которое могло бы быть в августе. Нет никаких «если». Но, возможно, лишь до следующего августа.