Возвращение

Охотник привез его на руках в лесной дворец и передал подданным. Поздоровался кратко, сообщил, что Владыка болен, и сразу почти торопливо уехал прочь — впрочем, остаться ему и не предлагали. Его руки, придерживавшие ослабевшего за зиму эльфа в седле, и короткое прощальное объятие — последнее тёплое, что Трандуил запомнил. А следом был холод, и холод, и холод. Точно не весна пришла в его лес, а зима, проклятая и вечная, не желала никак кончаться. Холод стоял во дворце — по крайней мере, там, где он находился, точно двери и окна вовсе не закрывали: казалось даже, что на улице должно быть теплее, чем здесь. Холодными казались слова благодарности, сказанные охотнику за то, что он возвратил Владыку эльфов подданным. И какими же ледяными были серые глаза сына, когда тот взглянул на него! Поневоле вздрогнешь; но Трандуил и не нуждался в том, чтобы притворяться — его до сих пор трясло от лихорадки. Сын даже не обнял его с дороги. Приказал самому дюжему из стражей отнести его прочь. — Туда, Линдор, во внутренний двор, на второй ярус галерей. В маленькую спальню. — Я понял, мой принц, — коротко склонил голову страж, удаляясь с ношей. В другой раз Трандуил бы забеспокоился: как, почему его несут куда-то в дальние палаты, а не в собственные покои? Но слабость овладела им слишком сильно и не оставила сил на размышления. Он понял только, что его тащат далеко куда-то — и провалился в эту блаженную слабость, и она засосала его в свой серый мутный водоворот. Голова кружилась после сна — тяжело было и приподнять её. Оставалось только водить глазами по сторонам, выбираясь из сонного марева. Комната, небольшая и полутемная, окно, затянутое не то паутиной, не то старыми обветшалыми занавесями из тоненьких кружев, мелкий дождь, бьющий по ставням... Обстановка показалось странной: в комнате этой он бывал последний раз, когда дворец хотели расширить, и тогда она представляла собой кладовую, холодный чулан, скрытый от посторонних глаз во внутреннем дворе, но никак не спальню. Раздумывать над тем, почему его устроили здесь, отчего-то не хотелось, да и само серое настроение вгоняло в сон, и он смежил веки и вновь забылся ненадолго, — а когда снова открыл глаза, наступал уже вечер. Углы комнатушки погрузились в черноту. Ветер задувал в щели, и становилось зябко, как ни натягивай на себя покрывало. Тихое цокание капель по крыше перебили вдруг глухие тяжелые шаги, и вскоре на пороге показалась сильная и высокая фигура принца. Тот выглядел уставшим, будто только вернулся из караула или обхода лесных угодий. — Где ты был? Почему ко мне не пришлют лекаря? — На тренировке у войска. Вернее говоря, у той его части, что осталась в живых после вашей стычки с орками. Трандуил сперва и не понял ничего, продолжил задавать свои вопросы: — Но почему я не в своих покоях? И где целитель? — Лекарь уже осмотрел тебя и не нашел ничего, из-за чего тебе можно было бы тревожиться за свою жизнь. Тон принца Леголаса был суровым, но Трандуил сперва не обратил на то должного внимания, оборвал его: — Но мои ноги! Скажи ему, они болят так, что я и лежать не могу. — Не можешь? Так встань, погляди на дело рук своих! И Леголас рывком поднял его с постели, ухватив за ворот рубахи, подтащил к мутному стеклу у изголовья постели: во внутреннем дворе выстроились ряды лучников — но Эру, как же мало их стало! Неужели тогда вместе с ним полегли столь многие? Так глупо и так страшно потерять их — неудивительно, что Леголас так зол на него. В последние годы он поручил ему наблюдение за караулом. Лучники находились всецело в ведении принца: сперва тот гордился доверием отца и ответственностью, но теперь, кажется, власть начала брать верх. Не слишком ли рано он позволил сыну обладать ею? Поздно спохватился. Леголас продолжал перечислять убитых в той схватке, спрашивал, как теперь им защищать границы, и у Трандуила холод мурашками прошел по спине, заставляя съежиться и опустить голову. — Не отводи глаза. Слишком ты потерял из-за непозволительной беспечности! — Будь ты на моём месте, исход был бы тем же! — Трандуил попытался повысить голос, одернуть его, но вместо того хрипло закашлялся и долго хватал воздух ртом, давая слабым легким отдышаться. — Будь я на твоем месте, я предпочел бы погибнуть в бою вместе с остальными, но не сдаваться позорно в орочий плен, как ты! — У меня не было выбора! — Выбор есть всегда: веревка на шею, клинок под ребро. Лучше лишить себя жизни, чем терпеть позор! Ты так не считаешь? Леголас вновь рывком за край одежды заставил его повернуться к себе и взглянуть в глаза. Стоял напротив него, ждал ответа — а Трандуил молчал. Что ему ответишь? Он собрался наконец и ответил негромко, почти прошептал: — Ты не прав. Но Леголас не стал ни спорить с ним, ни объяснять: только покачал головой отрицательно, а затем отошел от него, развернулся и вышел насовсем. Больше он не появлялся. За последующее время Трандуил понемногу начал понимать и осознавать всеобщее к себе отношение. Лекарь так и не появлялся, но одиножды в день к нему слуги из числа стражников, приносили поднос с обедом и так же точно быстро уходили. Некоторые оказались равнодушны, другие — строги, третьи и вовсе не хотели смотреть в его сторону, презрительно или с болью на лице кривясь. Его не запирали в комнате, но и не выпускали за пределы этой части дворца: нескольких кладовых со старым хламом, его спальни и галереи, их связывавшей. Отхожее место располагалось рядом, через короткий темный коридор, и проходя через него, он видел мельком через другую дверь светлую широкую галерею, ведущую в верхний ярус. Но стоило ему подойти к этой двери, как их караульной выходил страж и преграждал путь. — Принц Леголас не велел вам покидать покоев. Говорит, вы ещё слишком слабы. Это, конечно, была ложь — но он и сам не слишком хотел возвращаться в парадные залы под прохладные взгляды советников и их елейные улыбки. А может, там его возненавидели за потерю войска так сильно, что Леголас, исполняя сыновний долг, бережет его, пряча от чужих глаз? Легко было поверить, что это так. Бывшие слуги, что так любили его и радовались любому слову со стороны своего Владыки, теперь обходили его стороной, будто не замечали. В любом случае, большую часть времени он проводил в полном одиночестве, растянувшись на постели и стараясь превозмочь боль в рубцах и всё то лихорадочное, болезненное состояние, что никак не отступало. Стонал во сне, вскрикивал от кошмаров — никто не приходил на помощь, не будил, и он просыпался под утро с тяжелой головой, на влажных простынях, пропитанных своим потом. Постепенно ему начало казаться, что затхлый запах утвердился кругом, и его избегают всё сильнее, как зачумленного. Сколько времени так прошло — считать не было смысла. По прикидкам, близился праздник летнего солнцестояния, а с ним и веселье, крики, смех, ягодное вино, льющееся рекой... В этот день Леголас вновь вошел к нему: должно быть, вино развязало язык и заставило вспомнить все прошлые обиды. Сперва скривился, будто увидел паука, а не собственного отца, но потом подошел поближе — не настолько, чтобы можно было дотронуться. — Отдыхаешь? И как, хорошо ли спится тебе, отец? — Не вини меня, прошу. Я многое понял после этого плена. — Что ты понял? Как получше угождать оркам, чтобы они смилостивились и оставили жить ещё ненадолго? — Ты не знаешь, что мне пришлось пережить там! Не дай Эру тебе вынести то же, что и мне! — Но ты выжил, а значит, они были не так уж и страшны. Что ж ты не хочешь рассказать мне обо всём? Может, и рассказывать не о чем? — Тебе лучше не знать о них. — Если уж ты унижался перед орками, что ж передо мной изображаешь гордость? Покажи все те грязные вещи, которые мне лучше знать на случай, если и я попадусь в их западню. Давай, покажи, как ты расстилался перед ними! Ах, вот оно что. Вот, значит, что сын вообразил себе, что отцу удалось сохранить жизнь в обмен на близость! Это было горько — но пусть уж лучше думает так, чем рассказывать ему о том, как черви копошились в его ранах и как орки мочились на него всем скопом. — Твои мысли говорят хуже о тебе, чем обо мне, мой принц. — Думаешь сбить меня толку своей мнимой мудростью? Только всё это пустое: если те твари так непомерно жестоки, как намекаешь ты, почему же оставили в живых, а не замучили? Я тебе не верю. Кажется, Трандуил начал понимать, отчего Келебриан предпочла оставить мужа и отправиться за море после плена у орков. Жестокосердность сына убивала его, резала слух раз за разом, а Трандуил всё никак не мог поверить, что его любимый листик может говорить так, и всё ещё надеялся на то, что сын поймёт. — Чем бы я доказал тебе это, милый? Те, кто мог заступиться за меня, погибли. Ты — единственное ценное, что у меня осталось — и ты стал против меня. Леголас сел рядом, впервые за всё время протянул к отцу руку — но рука эта указывала ему лечь на постель, а вовсе не собиралась ласкать его. — Ты был близок с этими тварями? — Нет! Нет, о, поверь... — Я хочу сам проверить, не лжешь ли ты мне. Он задрал на нём сорочку, положил ставшую вдруг такой тяжелой и сильной ладонь ему на поясницу, уговаривая остаться лежать на месте: — Ты должен понять, что я не могу доверить это кому-то ещё... И он задумчиво опустил взгляд на обнажившуюся спину, всю в длинных продольных шрамах, словно прикидывая что-то; впрочем, по его мнению, любые синяки на внутренней стороне бедер давно сошли бы. Леголас нагнулся к отцу сзади, и шёпот его стал тяжелым и злым: — Просто раздвинь ноги шире... Я знаю, что ты раздвигал их перед орками, так что ж теперь? — Нет! Нет, прошу тебя... Но сын больно стегнул его хлыстиком по внутренней стороне бедер, заставив поневоле раздвинуть их, одной ладонью раздвинул грубо ягодицы, пальцами другой добираясь до сжавшегося ануса, нажал на него несколько раз, проталкивая два сжатых пальца внутрь... Это было так обжигающе больно и унизительно, что на глазах выступили слёзы. Хотелось укусить подушку или простыню, или себя самого себя за руку, лишь бы не выдать себя всхлипом. Леголас не стал мучить его слишком долго, хоть и нажимал изнутри с достаточной силой для того, чтобы хотелось вскрикивать каждый раз. Вынул наконец пальцы, оставив его в покое, заметил брезгливо, что не отмоешься — и молча покинул его. Трандуил лежал, сжавшись и мелко вздрагивая. Безумное и болезненное ощущение. такое унизительное, что хотелось забыть о нём как можно быстрее, стереть из памяти, смыть с кожи водой... Так он и уснул. Решился выбраться в купальню лишь под утро. Путь в собственную ванную был теперь заказан: надо думать, с сына сталось устроить там общую ванную для всех воинов. Трандуил выскользнул украдкой в пустовавший двор, набрал воды из ключа, что протекал через него, сбросил рубаху и принялся плескать на себя ледяной водой. Вначале дело шло бодро, но постепенно ладони, покрытые грубыми рубцами, начало сводить от холода, и раз за разом они становились всё непослушнее и не чувствовали почти что ничего. Может, тем и лучше? Он попытался вымыть себя всюду; ему казалось, будто кто-то другой вновь дотрагивается до него прохладными руками. — Пытаешься смыть с себя всю грязь? Не выйдет, — раздался холодный голос из-за спины. Леголас! Он подошел сзади, подкравшись тихо, как кошка. Он больно схватил его за волосы, намотав их на кулак, потом процедил сквозь зубы: — Я, кажется, говорил тебе не покидать покоев ради твоего же блага? Что стоило попросить принести воды туда? Но нет! Тебе мало было уйти прочь, ты решил ещё и пройтись по двору обнаженным! Он перехватил его руки легко, точно Трандуил и не пытался вовсе освободиться, и силой затащил его назад,в темноту, в его темницу.. — Что теперь я скажу слугам? Что их Владыка потерял не только половину войска, но и всякий разум? Что ты хотел сделать? Ты видел своё тело? Оно выглядит омерзительнее шкуры орка: столько на нём шрамов и мелких язв! Трандуил вскочил, кинулся к нему, умоляя не запирать, — напрасно.