Возвращение

Иной раз ему приходилось сурово отчитывать сына, но поднимать на него руку — никогда. Откуда же взялось в нём столько злости? — Трандуил спрашивал себя и не находил ответа. Раньше он нашел бы слова, чтобы ответить достойно, но теперь исчезли и силы, и желание отвечать Леголасу, так что он замолк под его рукой, судорожно вдохнув, чтобы сдержать эмоции: пожалуй, разрыдаться перед сыном было бы вдвойне позорнее. Он не стал больше проситься наружу; подошел к своей постели, лег ничком. Его трясло, но дрожь прошла, и удалось успокоиться постепенно. В конце концов, Леголас верил в непобедимый светлый образ — а тот рассыпался на его глазах на тысячу осколков, и за ним показался совсем иной — со своими слабостями и потерями, замаравший себя долгим пленом, не сумевший спасти своих верных воинов, потерявший слишком, слишком многое. Его можно было понять. Сын мог вспылить один раз, другой, — но Трандуил очень хотел поверить, что он скоро отойдет, опомнится и никогда, никогда больше не будет с ним жесток. Он вздохнул, поднял голову с подушки... и вздрогнул. Леголас сидел всё это время рядом, уперевшись подбородком в кулак, и смотрел на него, должно быть, неотрывно. — Рад видеть, что ты не стал хотя бы устраивать истерику. — Почему ты так говоришь со мной? — Потому, что заслуживаешь этого, разве нет? — Что случилось с тобой, листик? Почему ты сделал меня пленником в моём дворце? Почему не позволяешь мне ни с кем увидеться? — Считаешь, что тебя кто-то рад будет видеть? — Ты не можешь решать за меня! Пока что я здесь король, и власть в моих руках! — Нет. Ты расписался в своём бессилии, и оставшиеся отряды... Сомневаюсь, что они станут тебе подчиняться. Весь этот угрюмый гнилой лес — сюда мы оказались загнаны по твоей воле; мы превратились в отшельников, отщепенцев, с которыми никто не собирается считаться, пауки в этом лесу большие хозяева, чем мы. Пока ты отсутствовал, мне пришлось взять власть в свои руки — и что я обнаружил? Кое-как выставляемые посты на рубежах, огромные долги перед Дейлом, презрение со стороны всех прочих: в Ривенделл и письмо нельзя написать без того, чтобы его не перехватили по дороге. Хорошо, так длилось полгода, нет, даже больше. Мне кое-как удалось успокоить оставшихся после твоего бесследного исчезновения, наладить всё, как прежде, — и тут являешься ты, не желая даже рассказать, где ты был и как погибли прочие, кто сопровождал тебя. Тебя полуживым привозит на руках какой-то браконьер, и очевидно, что ты слишком слаб, чтобы продолжить править: и теперь ты скажешь мне, что я отнимаю у тебя власть? Со стороны можно было полюбоваться простыми, строгими и мужественными чертами его лица, но Трандуил, наверное, впервые заметил в них какую-то наметившуюся жестокость — и оттого отводил взгляд, чтобы только не встречаться лишний раз с холодными серыми его глазами. Но сыну это не понравилось: — Посмотри на меня и ответь: я не прав? Оставалось кивнуть: — Нет. Всё верно. — Хорошо. Теперь следующее — почему ты не хочешь мне рассказать, что с тобой случилось? Тот охотник сказал, вы вырвались из плена: но почему так долго? Почему оставили в живых лишь тебя? Хотели бы денег или драгоценностей — давно запросили бы выкуп. Хотели бы приволочь под очи черного властелина — и ты был бы сейчас далеко от нас. Но нет, они держали тебя при себе... и я догадался, почему. Не спорь со мной! Трандуил протянул было к нему руку, но Леголас отбросил её, быстро встал, отходя, как будто боялся, что сам замарается об него. — Но ты же сам видел — на моей коже нет живого места! Меня долго пытали, — ответил он сыну. Стоило вспомнить — и перед глазами начали, как наяву, вставать те картины. Его вновь била дрожь, и голос начал срываться: — Это всё настолько низкие, грязные и отвратительные вещи, что лучше никогда не знать о той жестокости, на которую способны эти твари. Ибо я до сих пор ощущаю, что грязь эта въелась ко мне под кожу, и я не могу никак её смыть с себя — тут ты прав. Я кажусь тебе грязным, сын — и это ранит меня. — Непохоже на то. Поэтому ты только сейчас впервые за две недели здесь решил вымыться — и только после того, как я касался тебя? Да? Только сейчас Трандуил понял, как сын взбешен — и было слишком поздно. Леголас с размаху дал ему пощечину, так сильно, что он понял, что прокусил внутреннюю часть щеки; понял это, когда ощутил во рту знакомый металлический, чуть солёный привкус крови — и жжение, конечно. Он замер, понимая, что силой ответить не сможет, а слова будут бессильны, поскольку их не хотят слышать. Но Леголас не собирался оставить его. — Так привык к орочьим ласкам, что когда кто-то другой трогает тебя, уже стало непривычным? Но я воин, а не изнеженный лесной отшельник, и я не брезглив, так что хочу посмотреть повнимательнее. Раздевайся! Новые унижения? О нет. Он не был к ним готов. Он не хотел уже ничего от сына — лишь бы тот покинул его и оставил в покое, дал забыть ему всё случившееся. — Нет, — и Трандуил придвинулся ближе к стене. — Я не могу. Мне тяжело так долго стоять. — Давай, не заставляй меня самого срывать с тебя одежду. Леголас силой стащил его с кровати, с удовлетворением смотря, как отец нехотя подчинился. Каким жалким он показался ему в тот миг, когда его, обессилевшего от долгой скачки через лес, принесли сюда, — таким казался и до сих пор. Длинная нижняя рубаха была сброшена на постель, и он стоял перед ним, до сих пор чуть вздрагивая. Шрамов было и впрямь множество: продолговатых, тонких, почти незаметных, или напротив, коротких, толстых розовевших ярко на бледной коже, под которой видно было все тонкие синеватые вены. Здесь сомневаться не приходилось: секли его часто. Ещё неприятнее выглядели те места, где раньше были язвы, потемневшие, с шероховатой кожей и надрезом в самом центре. Леголас опускал взгляд всё ниже, сел на кровать, ткнул пальцем в один из них: — А эти шрамы откуда? Кажутся более свежими. — Черви. — Что — "черви"? Объясни мне, будь добр! — Они селились под кожей. Охотник вскрывал нарывы и вычищал мои язвы. Леголас поджал губы: за исключением этого, ни тени эмоции не отразилось на его лице. И голос не изменился, остался холодным: — Надеюсь, ты не принес с собой никакой заразной хвори. И правда, зачем тебя выпускать отсюда? Это было приятное обоснование своих действий для принца: он, в общем, и не задумывался о том, что ранит ещё сильнее и без того израненную душу Трандуила, и даже напротив, как казалось ему, всячески заботился, сохраняя порядок и дисциплину. Отец был в этом его идеальном порядке элементом хаоса, и он до сих пор ощущал свою зависимость от него; и она казалась Леголасу опасной. Он отошел, осматривая отца ещё раз: тот стоял, опустив глаза, со страдальческой улыбкой на лице. Чуть выше его, но, несомненно, более слабый. Худой настолько, что это не казалось уже ни стройностью, ни изяществом, а еще одной деталью к тому, каким отталкивающим он стал. Или нет? Здесь Леголас не был так уверен. Пожалуй, к отцу хотелось бы прикоснуться — хотя бы для того, чтобы всё исправить. Трандуил чувствовал, что непривычно для себя краснеет от этого бесцеремонного оглядывания, взял сорочку, чтобы прикрыться, — но ему не позволили. — Не тронь её. Она вся пропахла. Ты даже не соизволил подняться, чтобы вымыть себя по приезде... — Я был слаб! Но сейчас я хочу сделать это один, и в своей купальне. — Ты и сейчас только что жаловался мне, что не можешь стоять слишком долго, так что придется принять мою помощь. Ах да, я и забыл, тебе же неприятно, когда родной сын дотрагивается до тебя, — тон голоса становился угрожающим, и Трандуил поспешно уверил его: — Нет, нет! — Отлично, — ответил Леголас и с этими словами он обернулся в сторону двери, громко крикнув: — Арнэль! Принеси воды! И, наверное, таз или лохань, — и повернулся обратно к Трандуилу. — Ты же хотел вымыться? Вскоре вода стояла в комнате, как и всё прочее, прохладная, заставляющая сжаться. — Можешь мыть себя. Я пока займусь твоими волосами, раз уж ты не способен позаботиться о себе сам. Прежде всего Трандуил почувствовал, как пальцы сына выпутывают из свалявшихся в колтун на затылке волос его корону и убирают куда-то, но, помня о недавнем гневе, уже не хотел ничего говорить по этому поводу. Волосы, конечно, были обстрижены коротко после плена — почти как у сына, но и впрямь успели порядочно спутаться, и Леголас расчесывал их, стараясь не дергать лишний раз. Помог вымыть голову, с силой прошелся мочалкой по телу, игнорируя жалобы на боль, вымыл его даже ниже пояса: жесты были самые быстрые и утилитарные, без малейшего намека на ласку или бережность, и всё же он наткнулся на шрам, идущий через мошонку, тот самый, который зашивал в лесной землянке гном. — А это что? — Орки... Они порезали меня там. Сын провел по нему пальцем, ощупал его, скорее совершенно дежурным жестом, и поинтересовался: — Но всё на месте? Можешь делать новых наследников? На лице впервые появилось подобие усмешки. — Не беспокойся на этот счет. Останешься единственным. Я уже понял, что ты не намерен делиться властью. Сказано это было исключительно от усталости перед грубостью сына — и сказано напрасно, поскольку тот мгновенно вернулся к прежней злости, и Трандуил очень скоро ощущал, как идет кровь из рассеченной губы. — Я делаю это только — и исключительно — ради твоего же блага! С этими словами он вышел. Мутная вода выплеснулась в канаву, дверь захлопнулась, а за ней занял привычное место страж. Трандуил лег в постель и долго вздрагивал, пытаясь согреться. Мысли спутывались, отступая перед слабостью, и он провалился в долгий тёмный сон. Хуже всего в его нынешнем положении было то, что он никак не мог набраться сил, запертый в этой полутемной тесной комнате, один, без оружия, не мог сделать ничего — только потому, что стал для Леголаса никем, чем-то запятнавшим себя, грязным и как будто совсем чужим. Но Трандуил вспоминал, как сам часто бывал холоден с сыном, думая, что это поможет воспитать в нём характер, и не удивлялся уже, отчего тот сейчас ведет себя точно так же. Он сейчас так же нуждался в том, чтобы видеть его, упрашивал стражников, всё сплошь отчего-то незнакомых, позвать к нему принца — напрасно! Те отвечали ему, что принц в отъезде или не отвечали вовсе. Оставалось лежать, отдаваясь навалившейся лихорадочной слабости и самой мрачной тоске, и вспоминались все, как нарочно, то кошмары из орочьего плена, то, будто в насмешку, прекрасные светлые образы из Дориата, его юности и счастья, которое пошло прахом. Пожалуй, эта грусть мучила даже сильней, чем пытки, поскольку отпускала лишь на время сна, а всё остальное затягивала своей серой пеленой, ведь тогда он знал, куда стремиться, а теперь понял, что возвратился зря. Может быть, сын был прав, и лучше было бы остаться в памяти своего народа и слуг светлой тенью, погибшей в бою, чем тем, кто упал так низко на их глазах? Больше не хотелось ничего, и он готовился медленно угаснуть — не вставал, не обращал внимания на входивших с едой слуг, и словно спал с открытыми глазами — всё грезил об ушедшем и о том, как уйдет навсегда к тем, кто давно погиб и давно его покинул. Ему начало даже казаться, что слуги ходят, пожалуй, и слишком часто, и уже сам раздражался при виде них. В действительности же, когда третья по счету смена заметила его состояние, один из стражей решился-таки послать за принцем — и тот пришел, хотя отец уже не ждал его. — Слуги передали, что ты давно хочешь меня видеть. Я был занят. — Нет. — Ничего не скажешь? — Отчего ты стал так жесток? Разве я не любил тебя? — В младенчестве — может быть, и да, только я не помню его. Но потом, едва я смог держать в руках оружие, отдал меня на воспитание своим военачальникам и не вспоминал. Ты появлялся в войске раз в неделю, спрашивал только, как я показал себя в бою — и удалялся обратно, во дворец, чтобы залить утрату жены вином! Как будто бы я не тосковал по ней никогда! — Нет! Нет, ты не прав, я часто брал тебя... О, прости, прости. Если бы я мог загладить свою вину, если бы я смог вернуться обратно... Я был бы нежен. Я готов на всё, только бы ты стал прежним и перестал бы злиться. Выпусти меня; в этом заключении я выдержу недолго. Он взял руку сына в свою, целуя тыльную её сторону, хотел даже обнять его — но Леголас стоял перед ним, лежавшим на постели. — Я понял, что ты готов на всё, лишь бы спасти себя. Надо думать, с сыном тебе должно быть даже приятнее, чем было там, откуда ты вернулся, да? Покажи мне твою нежность. И он почувствовал, как ладонь сына ложится на его голову, направляя её к своей промежности, в то время как другая рука быстро старается расшнуровать штаны. Это было ужасно, неправильно, но он уже не мог ни прерваться, ни отшатнуться после своего обещания. Закрыл глаза, открывая одновременно рот, почувствовал, как Леголас вновь наматывает волосы на кулак, чтобы не дать ему дернуться лишний раз... Что касалось принца, то он чувствовал сейчас только мягкие тёплые губы отца — в них хотелось толкаться снова и снова, и отец покорно открывал рот шире, не в силах отдалиться, давился, кашлял, вдыхал с трудом, и, надо думать, именно поэтому из его прозрачных голубых глаз вскоре потекли крупные слёзы.