Возвращение

— Заприте его покамест, да не забудьте забрать оружие! Приказ Элронда немедля исполнили, хоть он и был здесь лишь гостем, но никак не правителем. Тем не менее, в последующие дни он превратился в наместника Зеленолесья, поскольку освобождённый владыка Трандуил оказался слишком слаб, а принц Леголас более не имел никаких прав на власть. Элронд ожидал, что он станет спорить с ним, противиться, захочет вырваться, станет, может, даже подбивать своих воинов на бунт — но когда принца взяли под руки два воина из числа той стражи, что и не знала ничего о вернувшемся владыке, он шел покорно и вполне спокойно, точно в трансе. Леголаса стражники отвели вниз, в темницы, заперли в самой ближней и ушли, оставив наедине со своими мыслями, и это стало для него страшнее всякой пытки. Перед глазами стояли картины того, что он увидел в зеркале Элронда: как втыкают ему под кожу острые стебли, как поджигают их, как владыка терпит и лишь под конец теряет сознание, — и сотни, тысячи других пыток, пыток жарой, холодом, погружением в нечистоты. Только в одном он оказался прав — в своём вопросе "Отчего тогда ты не умер?". Только он, Леголас, не понял тогда, что это было истинное чудо. Любой другой давно не вынес бы таких страшных мучений, и один его владыка смог перетерпеть их все, больше того — вернуться... А он не принял его и не понял. Не понял, что должно не злиться о потере сотни, а радоваться единственному вернувшемуся. Но глупая злость застила ему глаза — будто она могла вернуть ему мертвых давно друзей! А он? Что он выкрикивал в бешенстве отцу, какие страшные оскорбления, и только потому, что не смог принять его таким: слабым, обессиленным и сломленным от страданий. "Что, принц Леголас, хотел убедиться, что отец твой остался чист и вечно будет чист? Убедился? Теперь доволен?" — спрашивал его мерзкий голос совести. И Леголас не находился, что ему ответить. "Но ведь всегда есть выход! — вспомнились ему собственные слова. — Голову в петлю, клинок под ребро! Что скажешь?" Собственная память точно насмехалась над ним, подкидывая новые и новые причины лишить себя жизни. Немедленно. Здесь. Если бы только клинок и колчан со стрелами не забрали. Да и повеситься вышло бы вряд ли: где? Потолок, пусть не слишком гладкий и ровный, был лишен всяких выступов: негде даже петлю накинуть, если раздумывать серьезно, где задушить себя. С вертикальной решетки она наверняка соскользнёт, да и повеситься лёжа ни у кого не выходило... О Эру, позор, какой позор! Если бы только не узнал обо всём лорд Элронд, он, может, и вовсе лишил бы отца жизни. Кто скажет теперь, что с ним? Жив ли он? Захочет ли ещё хоть раз увидеть неверного сына? Принц сел на пол, уткнул лицо в собственные ладони и тяжело вздохнул. Одиночество, тоска и собственные невыносимые мысли окружили его надолго и не отступали больше. Наверху в это время творилось сущее светопреставление. Всему лесному народу объявили, что владыка Трандуил вернулся, но слишком слаб, чтобы выйти к подданным лично: за него это сделал Элронд, пообещавший вернуть их короля к жизни и сделать всё для его здоровья. На полянах подле дворца началось веселье, настоящий пир: эльфы пели радостные песни своему королю, пили вино за доброе его здравие, а с наступлением темноты зажгли костёр и долго в неровном свете пламени шли их танцы и слышались песни. Во дворце же было, напротив, ничуть не весело. Стражники гадали, кто тот предатель, что сторожил владыку, ни словом не обмолвившись, что тот вернулся и тяжко болен; нашли наконец тех двоих, чужаков с юга, чуть ли не повесили их — обоим чудом удалось вырваться и сбежать в ночной лес, где они, надо думать, стали славной поживой для голодных пауков. Слуги сбивались с ног, стараясь всячески угодить Элронду и добыть для него всё, что тот требовал: тому очень скоро надоела суета и поминутное их любопытство, и он велел не беспокоить себя и владыку до утра, сам же запер двери королевской спальни, куда до того перенесли бессознательное тело Трандуила. Он лежал сейчас на постели, впервые за долгое время вытянувшись во весь рост, утопая в мягкой перине, и очень быстро уснул в этой теплой мягкой неге, расслабившись и согревшись. По комнате разносился слабый пряный запах целебного зелья, что варил, помешивая на маленьком огне, владыка Элронд. Счастье, что нашлись у местного лекаря все нужные ему травы. Закончив, Элронд сел осторожно на край постели, положил прохладную ладонь на лоб больному, отметил не без удовлетворения, что тот, по крайней мере, не подцепил никакой тяжелой хвори за то время, что провёл в том промозглом чулане. Может, одну простуду — но то было меньшее из всех зол. Он приподнял Трандуила за плечи, устраивая полусидя, как куклу. — Очнись, о владыка, — просил он его, но тот уронил расслабленно голову вбок и не желал никак очнуться от забытья. — Очнись, я прошу, не покидай нас. Помощь, о которой ты так молил, пришла. Но стоило Элронду влить ему в горло немного зелья, поперхнулся, закашлялся и приоткрыл-таки мутные голубые глаза. Сперва, увидев над собой высокий силуэт, Трандуил вздрогнул, застонал, но вскоре замолчал, едва смог раскрыть глаза пошире и узнать того, кто стоял перед ним. Выдохнул удивлённо: — Где я? Что со мной? — Ты чуть было не ушел в царство Намо, на поля вечности. Слава Эру, что владычица Галадриэль услышала твои мольбы о помощи раньше и призвала меня узнать, что здесь творится. Трандуил вновь простонал: — Я просил смерти, не помощи. К чему мне жизнь? Тот, кого я любил сильнее её, не принял меня и держит здесь, точно преступника. Кричал мне страшные вещи: что я отдавался оркам, выпрашивая свободу... Элронд! Твоя жена пережила их плен: скажи, неужели и ты кидал ей те же страшные обвинения? — Никогда я не позволил бы себе такого! — отозвался Элронд твёрдо и непреклонно. — Но мой сын не верит мне. Его слова и взгляд были полны боли. Элронд мягко провел по его руке, чуть сжал её, погладил по плечам: — Он понял, насколько сильно заблуждался. — Он поднял на меня руку: скажи, что может быть страшнее? Не так больно моему телу, как сердцу! Его точно вырвали, выжгли всё то, что связывало меня с ним... Я не знаю, что мне делать теперь. — Ты сможешь решить, когда окрепнешь достаточно. До тех пор я велел заключить принца под стражу. — Но она на его стороне! — О нет. Большинство стражей и не знали, что ты вернулся, равно как и слуги. Я спрятал принца от их гнева, но уберегу ли его от собственного раскаяния? — Разве он может чувствовать его? — невесело усмехнулся Трандуил. — он казался мне таким жестоким и непреклонным, каким никогда не был. — Не думай пока о нём, не терзай себя лишний раз, — Элронд снова погладил его по плечу, поправил сползшую сорочку, — дай только осмотреть свои раны и смазать их, а потом можешь спать дальше. Перевернись на живот... Вот так. И как бы болезненна ни была память об унизительном осмотре у принца, Трандуил покорно послушался: он был слишком слаб, чтобы спорить, а мягкий голос владыки Ривенделла убеждал, что всё скоро пойдет на лад. Он осмотрел его, сокрушенно качая головой, но сказал, что старые шрамы, так или иначе, затянулись, а новые не так сильны и заживут быстрее орочьих. Смазал их тёплой мазью, уговаривая потерпеть немного: та будет щипать. Спросил осторожно, нет ли проблем ниже пояса, осмотрел давний шрам на мошонке, отметил, что тот был зашит более или менее аккуратно и волноваться не о чем. Помимо шрамов от плети принца видел Элронд и кровоподтеки на теле и лице. С трудом сдерживая возмущение, спросил, откуда они. — Принц бил меня по щекам, когда я отказывался ублажать его так, как он воображал себе меня с орками, — усмехнулся сквозь слёзы Трандуил. Элронд промолчал — но его сильно выдало побледневшее от гнева лицо. — Недостоин прощения тот, кто поднял руку на отца, о владыка Трандуил, так и знай! Не дай своей слабости взять верх, принц Леголас должен получить то наказание, что заслужил. "Не сомневайся: он получит его", — подумал Трандуил, кивнул согласно и точно провалился в сон. Его целитель поправил одеяло, укрыв его получше, и тихо вышел. С этого момента началось окончательное исцеление владыки Трандуила, и поддержка лорда Элронда значила в нем не меньше, чем все его заговоры и снадобья. Едва обмороки и слабость начали отступать, он велел ввести себя в курс дел, немало сокрушаясь, как много успел упустить за этот год. И, увы, чем быстрее возвращались к нему силы, тем долее нельзя было забыть о последнем непринятом решении. О том самом, что дожидалось его в темнице, вознося мольбы о прощении, которых никто не слышал. — Ваше Величество, ваш сын, он просит... — О чем ты, Линдор? У меня нету сына, — горько усмехнулся Трандуил. — О, прошу прощения. Отступник, которого велено было заключить в темницу — он просил принять его. Трандуил вздохнул: — Что ж, приведите его сюда. В зал ввели Леголаса; он шел с низко опущенной головой, лишь один раз издалека позволив себе взглянуть на отца, чтобы убедиться, что тот оправился. — Я прошу простить меня, отец. Трандуил покачал головой. — Ты не сын мне более. И мне больно даже смотреть на тебя, о Леголас. — Отец! — вскрикнул Леголас, бросаясь к нему, чтобы упасть под ноги, но не смог: охрана удержала за руки. — Позволь мне искупить вину всем, чем я смогу только! Я понимаю, что вы не желаете видеть меня, но обещаю сейчас, что покину вас и добуду себе славу и честь, и тогда только вернусь, когда вам не стыдно будет более называть меня сыном. — Так знай, что ты вернешься сюда не раньше, чем нуменорец вновь займет трон Гондора! Голос владыки Трандуила прогремел словно гром. Принц поднял на него взгляд и увидел, как глаза отца сверкают от гнева: он поднялся с трона, высокий, стройный в своём серебристом плаще, выпрямился во весь рост и рукой указал сыну-отступнику на дверь. И с ним нельзя было спорить, нельзя было даже упасть на колени, чтобы вымолить прощение — да Леголас и не стал бы. Он решил заслужить его, чего бы ему это ни стоило. Что ж, вполне возможно, цена станет слишком высока.