неизменна

Пегги в ярко-красном другая, голливудская восходящая звезда, снизошедшая до уровня простой вечеринки, у нее имя нарочито-громкое, одно из тех, что повторяется в каждой третьей, на слуху у всех; Пегги иная, у нее задание не выделяться, притворяясь очередной актрисой, одной из тех, что теряются среди тысячи похожих после одной премьеры. Джек идет по проверенному пути, играет мальчика, путающего женские имена, сияющего военными наградами, из нового — разнообразие купюр и метка "бизнесмен", притягивающая девушек; Пегги тянет глаза закатить и выругаться, потому что Томпсон в образ идеально входит. Картер чувствует себя неловко и злится; пистолет, спрятанный под подолом платья немного сглаживает нервозность. Ее акцент сегодня звучит особенно ярко, заметно, она хитро перешептывается с блондинкой в платье цвета переспелой сливы, говорит что-то едкое про блондинку в нежно-розовом; Картер образ отторгает внутренне, но улыбается шире, игнорируя и проклиная чужую руку на бедре (к концу вечера она устает придумывать хитрые уловки, чужие руки извечно пытаются нарушить личное пространство; Пегги тянет в рукопашный). Джек справляется ожидаемо лучше, называя Джессику Донной, а Марлин — Мэри, Томпсон не особо справляется с именами, и это правильно; Пегги перестает поправлять свое новое вымышленное, привыкая к постоянному изменению. Джек в образе действительно лучший, только на Картер он замирает, она непривычная, чужая совсем — идеальная, словно пришедшая со съемок фильма про ту, что разбивает сердца одним взглядом. Пегги ругает вино, выказывая недовольство, как можно громче, пускает глупую сплетню, передающуюся ожидаемо быстро, повторяет то же самое по третьему кругу, и к концу вечера добивается желаемого — ненавистные взгляды пытаются прожечь идеально прямую линию спины, с чьих-то уст срывается "английская стерва", и она мысленно соглашается, она терпеть не может этот образ, собранный из постоянного недовольства остальными, вульгарного платья, открывающего плечи и линию острых позвонков, и липовых улыбок, оседающих раздражением на кончике языка. Джек называет ее "дорогая, дорогуша", и Картер кажется, что он запутался в именах или намеренно не пытался их запомнить, она тянется к нему слишком откровенно, оставляет отпечаток алого на щеке и восхищается его подвигами на войне, умело пересказанными и приукрашенными другими девушками (Пегги думает, так и рождаются сплетни), они выглядят как идеальная пара, одна из тех, что к сорока превратится в фальшивую, появляющуюся только на приемах, он будет исчезать с теми, что моложе и способны говорить ласковым высоким звонким голосом, а она прокурит эту способность, как и собственную карьеру, о которой будет вспоминать непрерывно, запивая горечь коньяком. Пегги от всего этого тошно, от красивых девушек, позволяющих многое, от мужчин, считающих, что они привилегированные; Картер растягивает сахарную улыбку, игнорируя ненавистные взгляды. Для Джека она другая, не Пегги, гордо отвечающая на его попытки спихнуть на нее бумажную работу (я здесь практически главный, ты наливаешь кофе, а еще у меня запылившаяся медаль, о которой я рассказываю каждому третьему, не будь язвой, тебе здесь нет места), идеальная, слишком красивая, блистательная, он вязнет в прекрасном образе, сотканном из нескольких слоев лжи. Пегги на работе ему улыбается после, на ней ярким пятном алая помада и только, в темно-синем костюме не находится ничего от вчерашней актрисы. — Вы хорошо поработали, агент Томпсон, — с ее уст это звучит немного иронично, голос глубокий, теплый, в нем не остается фальшивой высоты неизвестной звезды. Джека затягивает, он во вчерашнем образе застревает, он отчаянно ищет, но натыкается только на строгий взгляд Картер. Томпсон не видит; у Пегги за ребрами Стив вшит красными лентами, не вырвать. Джек наивен, слеп — Пегги не живет вчерашним днем, и Капитана Америку не меняют на высокомерных коллег; Пегги его ни на кого не меняет.