Часть 4
4 ноября 2018 г., 19:18
Ваня в тот же вечер напивается, зайдя в «Красное и белое», куда они с Рудбоем обычно ходили. У него уже все с ним связано было, Ване от этого только тошно становилось, хотелось вытравить из себя эти мысли, ассоциации с Рудбоем, воспоминания. Лучше уж память подчистую стереть, чем ходить по городу и с ним все связывать. Даже в комнате буквально все им пропахло, каждая мелочь с ним связано была, немало он все-таки времен здесь провел, раз уж Ване непривычно одному в своей же, вроде бы, квартире было. У Евстигнеева была удивительная способность заполнять собой жизнь человека. В Ваниной же жизни он стал смыслом, которого теперь уже и нет.
Он Славке про Рудбоя все рассказывает, когда тот его в полуживом состоянии на кухне находит. Светло шатает, выпитого оказывается слишком много даже для его, казалось бы, привыкшего организма, он буквально на ногах стоять не может, так что падает аккурат на Славу, когда пытается вскочить, чтобы встретить и обнять его. Слава его тогда еле удерживает, весит Фаллен все-таки немало, хоть и выглядит маленьким, и усаживает чаем крепким отпаивать. Ванька весь такой взъерошенный, щеки раскрасневшиеся руками подпирает и глазами, в которых отчаяние и какая-то детская обида, которая как бы говорит «почему все это со мной происходит?», на весь белый свет плещутся, сверкает.
Ваня сам говорить начинает, сбивчиво и путано как-то получается, потому что в таком состоянии мысли в кучу собрать невозможно, а трезвым он на этот разговор точно никогда не решится. Но Слава понимает все, хмурится на некоторых моментах и на Ваню не смотрит почти, но, на удивление, понимает. И про давнее знакомство с Рудбоем понимает, и про влюбленность неожиданную, и про родственность душ внимательно выслушивает. А Светло слезами к концу чуть ли не захлебываться начинает, в горле ком противный встает. Обида и боль ноющая душить начинают, тяжело Ване без, как Слава все время любил его называть, «пидора патлатого». Тяжело настолько, что он успокоиться не может, на пол опускается и руками себя обнимает.
Слава к нему подсаживается и в объятия сгребает, голову его к груди своей прижимает и по волосам гладить начинает, чтобы успокоить хоть как-то. Он понимает, что слова сейчас Ваньке никак не помогут, тот сам переболеть и перестрадать должен. С поддержкой, конечно, но без чьих-либо советов.
У Вани ни кричать, ни плакать сил совсем не остается, он за Славкину футболку цепляется так отчаянно, словно за спасательный круг, последнюю вещь, которая сможет его спасти и вытянуть из этого нескончаемого водоворота разочарований и неразделенной любви.
— Знаешь, что самое хуевое во всем этом? — Ваню трясет так, что Славе даже страшно за него становится, он хрипит и плачет. — Я-то думал, что он тоже любит, буквально уверен был.
Он смеется так надрывно и истерично, что жутко становится. Только сейчас, видя Ваню настолько уязвимым и несчастным, он видит и понимает, что же у него там, в душе, творится. Принимать такие решения в одиночку и проговаривать вслух тяжело, но от этого состояние Ваньки напрямую зависит, так что Слава говорит спокойным голосом, нетерпящим возражений:
— Вань, съезжай с этой квартиры, пожалуйста.
— Слав, нет… — он голову поднимает и на Славу глазами заплаканными смотрит.
— Не перебивай, — Славе сейчас хочется только Ваню от всего этого оградить, чтобы он ничего плохо не видел и жизни каждую секунду радовался. — Ты в своей комнате чуть ли не полгода с Рудбоем безвылазно просидел, ты скорее сдохнешь здесь, Вань. Съезжай, пожалуйста.
Слава видит, что в Ване ломается что-то окончательно. Последнее, на чем его надежда на возвращение Рудбоя держалась. Надежда на счастливое будущее вместе со своей родственной душой, а не в полном одиночестве, еще и без Славки. Он его к себе прижимает крепко-крепко и сам себе обещает, что выберутся они из этого, не нужен им будет какой-то Рудбой со своими чувствами.
***
Светло учится жить заново, без чувства потери чего-то важного и необходимого. Учится дышать и радоваться каждому мгновению. Не ждет сообщений и звонков от человека, который вычеркнул его из своей жизни и благополучно забыл. Он снимает новую квартиру, еще ближе к центру, и живет с Гришей. Каждый день зачеркивает дни, чтобы видеть, как отдаляется от него прошлое и люди, которые в нем же и остались. Ваня больше не живет мечтами, что однажды он все-таки появится, и все встанет на свои места, наладится и будет как раньше. Ване хорошо и без связи с родственной душой, он даже подумывает в последнее время над тем, чтобы метку свою свести в каком-нибудь салоне. Забыть насовсем, остаться без каких-либо напоминаний. Сегодня семьдесят четвертый день после его ухода, и Ваня чувствует долгожданное облегчение, стоя у календаря с черным маркером в руках. Телефон на столе начинает вибрировать, на экране высвечивается фотография Славки, и Ваня принимает вызов: — Привет, Слав, — Ваня начинает шагать по кухне и покусывать колпачок маркера. — Привет, Вань, — у Славы голос заспанный, будто он только-только голову от подушки оторвал, и Светло улыбается непроизвольно. — Ты же приедешь сегодня? — Да, — Ваня маркер на подоконник откладывает и в холодильник заглядывает в поисках хоть какой-нибудь еды. — В магазин за чем-нибудь зайти? — Зайди за чаем, у меня закончился совсем. — Слава молчит, но Ваня слишком хорошо его знает и чувствует, что у него еще вопросы остались. Не ошибается. — Вань, сколько уже? — Семьдесят четыре, — отвечает он радостно, и Слава смеется в трубку. — Я рад.***
Слава себя почти благодарит за то, что Ваньку тогда все-таки заставил съехать, иначе совсем бы он в этой комнате, где все Рудбоем буквально пропиталось, загубил себя своим самобичеванием. А так, живет отдельно и пытается новую жизнь построить, без всяких разукрашенных мужиков. Он бы не простил себя, если бы со Светло что-то случилось в том состоянии, что он был после ухода Евстигнеева. Он с утра Ване отзванивается. Тот говорит, что приедет только через несколько часов. Машнов думает, что не помешало бы ему еще немного поспать, но слышит звонок. Звонят настойчиво, в дверь стучат так, будто выбить к херам хотят. Точно не Ванечка, у того ключи свои всегда были. На пороге Рудбой стоит, заросший и похудевший настолько, что Слава и не узнал бы его, если бы ни неизменно красные волосы, тату и стиль этот непонятный. Глазами какими-то измученными смотрит, в квартиру за Славкино плечо заглянуть пытается. Жалко его становится, но потом Слава вспоминает, что тот Ваньку его бросил, и опирается плечом на косяк, выжидающе на Евстигнеева глядя. Первое, что хочется сделать — выставить его, второе — морду набить, чтобы неповадно было, но он сдерживает себя. — Забыл что-то? — Слава это буквально выплевывает, голос настолько зло звучит, что он сам удивляется. — Или может, кого-то? — Пусти меня к Ване. — голос у Рудбоя еще больше охрип, будто он все это время с людьми вообще не разговаривал. — Пожалуйста, Слав, я исправить все должен. — Вани нет больше, — Слава отходит, Рудбоя в квартиру пропуская, и видит взгляд его ошарашенный. — Съехал Ванька, чего ты смотришь так? Рудбой проходит, шмотки свои скидывает и на дверь в Ванину комнату с такой болью смотрит, что Слава понимает — не один Светло страдал все это время. Только Евстигнеев выглядит намного хуже. Слава гостя за стол усаживает и по шкафчикам поиски начинает, может хоть кофе растворимый сможет найти. На Рудбоя поглядывает, пока он где-то глубоко в своих мыслях. О Ванечке, конечно. Слава усмехается горько и отворачивается, не знает он, как и что делать в этой ситуации. Понимает, что Светло парня этого любит до сих пор, хоть и осознанно пытается избавиться от любого напоминания о нем. Слишком сложно им далось Ванино спокойствие. Видит, что Рудбою тоже тяжело эти два с половиной месяца дались. Рудбой молчать продолжает, и Машнов уже просто не выдерживает: — Рассказывай. Он глаза на него свои неживые поднимает и смотрит долго, словно понять пытается, можно ли рассказывать свое самое сокровенное Славе. — Ушел тогда, — молчит, слова нужные подбирает. — Ванечка тогда про родственную душу свою сказал. Я все надеялся, что его человеком я окажусь, у меня-то инициалы с Ванькиными совпадали, а он сказал «у тебя инициалы, как у моей родственной души». Счастлив был, что он человека своего нашел, душу свою родственную. Обидно не было совсем, — он замолкает снова, дышать глубоко начинает. — Я бы в любом случае не смог его заставить полюбить меня. Ванька звонил все время, я даже начал думать, что значу для него что-то. Первые недели в квартире своей сидел, пил постоянно и в голове воспоминания наши прокручивал. Хозяйка из квартиры выгнала, другую снять пришлось. — Какой же ты идиот, — Слава глаза трет и думает лишь о том, насколько же они оба дураки. Иваны — дураки, точно. — Не могу я, Слав, — Слава видит, как он слезы пытается незаметно с щек стереть. — Вспоминаю глаза его, энергии какой-то заводной полные. Улыбка у него особенная, Слав, никогда такой не встречал, серьезно. Единственное, о чем я мечтал, так чтобы он только мне эту улыбку каждый день дарил. И смеялся тоже только для меня. Целовались мы один раз только, по пьяни, но для меня это важнее жизни до сих пор. Люблю я его, Слав. Слава глаза на него поднимает и хочет, чтобы это сном дурным было. Обещал ведь себе, что без Рудбоя они справятся. Слава сейчас разрывался, буквально, решение принять не мог. — Слав, я тебя просить о чем-то вообще права не имею, — Евстигнеев поднимается и просит, почти умоляет. — Скажи Ване, что я ищу его. Когда он уходит, Слава несколько сигарет сразу скуривает. Решение тяжелое принимает, сейчас от него судьба Ванькина дальнейшая зависела. Обдумывает все тщательно, «за» и «против» взвешивает. В полной тишине хлопает входная дверь.
