Балерина и Гопник

Чимин предвкушает. Его сердце не бьётся испуганно, руки не дрожат, колени не подкашиваются, нет, он уже давно не маленький нерешительный мальчик и сцена для него — второй дом. Чимин выглядывает за кулисы и довольно хихикает, когда примечает в первом ряду Юнги. Тот сидит и выглядит невероятно серьезно и внушающе. Вообще Чимин никогда не видел его в костюме, кроме первой их встречи в детстве, но должен признать, что рубашка и галстук смотрятся на его парне невероятно сексуально. Прошло уже полтора месяца, Юнги за это время изменился. Перестал пить, конечно, пыхтеть продолжал, но Чимин с этим примирился. Он по-прежнему в шутку звал его «балериночка», но Пак уже не злился, лишь щипал за руку, делая недовольный вид. Юнги начал нормально питаться — Чимин строго проверял, не ест ли тот всякую дрянь. Мин также обзавелся постоянной работой и перестал быть дворовым хулиганом, подстрекающим ребятню. Было ли это из-за желания соответствовать Чимину, или сам парень решил измениться, наверняка сказать нельзя. А ещё по ночам Юнги играл их песню, но теперь Чимин слушал её не за стеной, а в одной комнате с пианистом, при этом размашисто и порывисто придумывая движения на одном квадратном метре свободного пространства в маленькой квартирке, готовясь к важному выступлению. В целом у них всё было хорошо, иногда, правда, собачились из-за всякой ерунды, но заканчивалось это всё всегда одинаково — постелью. Юнги, как и хотел, опробовал каждую из невероятных поз камасутры и был несказанно этим доволен, каждый раз ставя галочку в книжке, что держал в прикроватной тумбочке, ехидно при этом улыбаясь, на что Чимин лишь закатывал глаза, окрашиваясь в ярко-алый. Чимин не боится и не трусит, вовсе нет. Он предвкушает. Чонгук — умелый пианист, с которым он порядком сдружился, стоит рядом и мило улыбается. Пак вспоминает, как смешно Юнги дул губы, ревнуя к нему, когда приходил за Чимином в академию, чтобы они вместе пошли домой. У Чонгука хорошо получается играть, следуя прописанным нотам, а вот сочинять самому пока не очень. Говорит, что к нему ещё не пришла муза. Их объявляют, и Чимин, надевая на лицо безэмоциональную маску, ступает вперёд. Босиком. Чимин любил балет, обожал его до глубины души, но ненавидел его строгие правила, ограничивающие в воображении. Но конкурс раскрепощает, ты можешь показать все скрытые грани, и Пак решает оголиться здесь и сейчас. Для себя, для Юнги. Современный танец, гибкий, шелковый, страстный, подвижный - то, что нужно. Чимин любил его больше сковывающего балета, не позволяющего выходить за рамки дозволенного. В его теле до сих пор есть повадки балансе и батри, но это уже не вывести из себя, как ни старайся. Оно живёт внутри, дышит вместе с тобой. Чимин совмещает. Чимин сливает всего себя, плывёт по скачущим нотам, сливается с его то быстрой, то медленной песней и выбрасывает, срывает с себя заслоны, слой за слоем, полностью открываясь музыке. Он взлетает и парит; кружева и шелк его одежды водоворотом струится за ним, словно Чимин движется в воздушных облаках. У зрителей перехватывает дыхание — это не похоже на остальных, это другое, будто запретное. Словно нельзя смотреть, словно нужно прикрыть глаза ладонью, отвернуться, потому что Чимина на сцене выгибает, и его музыка выгибается вместе с ним. Ведь перед зрителями сейчас не танцор соответствует нотам, а ноты соответствуют танцору, прописанные и высеченные на бумаге специально для него. И Чимин взлетает птицей, расправляет руки, словно высвободившийся из клетки прекрасный лебедь, и замирает, тяжело дыша. Юнги с первого ряда застыл и не движется, влюбляясь в танцора ещё раз, если, конечно, возможно полюбить ещё больше. Свет софитов отражается раскаленным золотом в волосах Чимина; пот, стекающий с его висков, кажется росистой влагой на листве ранним утром, и весь он свеж и юн, абсолютно открыт для всех. Никто из балетной академии до этого не исполнял ничего, кроме балета. Есть правила, есть рамки, а Чимин переступил через всё, разбил своим рвением и упорством. Он поразил всех. *** — Я правда был хорош? — спрашивает Пак взволнованно у Юнги, и тот лишь хмурится в ответ. — Что? Думаешь, никому не понравилось? — Я думаю, что это было слишком даже для тебя, Чимин. Ты будто с неба спустился, ей богу, я даже моргнуть не мог: думал, открою глаза, и ты обратно в облака улетишь. Чимин замирает с широко раскрытым ртом, а потом хихикает и от смущения бьёт ладонью чужое плечо. Юнги никогда не выражался так красиво. До этого Чимина ещё никто не сравнивал с ангелом, и это льстит, а в животе разгорается приятное согревающее пламя. — Эй, ребята, там это… Чонгук, в смокинге и с аккуратной прической, выглядит очень взволнованно, когда подбегает к ним. — Опять этот мелкий… — Юнги, — шикает на него Чимин, как только Мин открывает рот. Чонгук останавливается рядом с ними, его глаза, удивленные и сверкающие, обращаются к Юнги. — Чего ты на меня вылупи… — Юнги! — Ко мне подошел продюсер, захотел предложить контракт, — сбивчиво начинает он, и Чимин широко улыбается на его слова. — Это же прекрасно! — Да, для Юнги, потому что ему нужен тот, кто написал музыку. Повисает молчание. Чимин и Чонгук смотрят на ошарашенного Юнги, который, кажется, и слова в ответ выдавить не может. — Эй, Юнги, не стой столбом, иди, — шепчет Чимин, дергая его за рукав. — Это твой шанс, — добавляет он ему на ухо, подталкивая к Чонгуку. Тот ещё несколько раз оборачивается в его сторону, иступлено следуя за младшим, до сих пор не веря в происходящее. Теперь у них точно всё хорошо. Ведь улыбка Чимина, кажется, и правда умеет спасать.