Владычица трезубца

      Когда на земле и на море появилась магия, за ней и прошло и проклятье, и, как известно, каждое проклятье можно снять, у любой ситуации есть выход.       Начало и конец. Конец и начало у всего живого и неживого. Так было и будет на протяжении всего возможного и невозможного.       Всё, что я делала на протяжении веков, — это наблюдала за принадлежащий им жизнью. Я спала, ожидая, к чему приведут их погони за сокровищами и приключениями.       Они ломают трезубец, все проклятия спали.        Настал мой час, наконец-то я свободна.       Когда они сломали трезубец, отменив этим все проклятья, я проснулась от векового заточения, где я могла лишь наблюдать, но не вмешиваться. Первое, что я сделала, — так это развела смертных, как кучку детишек по углам ринга, спасла каждого из них от их дальнейших ошибок.       Началась новая эра магии и новых проклятий, теперь трезубец потерял свою силу, но, отменив все проклятья, они тронули не только тех, кого хотели, но и других, кто заслужил это, но об этом они не подумали. Это уже будет другая история, а вам я поведаю совсем о другом.       Салазара ждало перевоспитание, хочет он этого или нет. Его команда — некоторые из её состава — могла вернуться на родину сразу. Я знала, чем могло закончиться вся эта возня, а мне ни к чему драма — я её уже насмотрелась за столько столетий заточения.       Вся команда Джека была цела и уплывала восвояси, я же была на судне «Немая Мария» со своими вновь живыми людьми. Скажу, что они были в немом шоке. Я плохо знаю людей, хотя и насмотрелась достаточно, чтобы знать их хорошо.       — Ну что, капитан Армандо Салазар, будем перевоспитываться? — я смотрела на него с решительностью, говоря на его родном языке. — Вы ведь человек, а не бес, вы, люди, должны быть сострадательны, ведь вашего отца и деда убили не пираты, а их глупость, так не будьте глупцом дважды или трижды.       Он смотрел на меня, не моргая, и не мог сказать ни слова, видимо, всё ещё ловил флешбэки, вариации, где они все умирали, где он падал с цепи и море, поглощавшее его вместе с его командой. Это дало ему посмотреть на себя со стороны, и, уверена, там он увидел нечто такое, что заставило треснуть его самоуверенность.       Плохо, когда смертные думают, что они боги.       Или вот, что бывает, когда их боги не дают им понять, что всё видят и накажут, как нашкодившего мальчонку ладошкой по маленькой заднице.       — Я нёс честь и чистоту моря от грязных пиратов, — он говорил это с поникшей головой, в каждом слове был яд, его голос сквозил ранами.       — В тебе нет чести и собственного достоинства. Если б они были, ты бы не говорил о них так часто. Ты как тот бедолага, что потерял ногу, — её нет, но ты о ней постоянно думаешь и даже чувствуешь: ты жалок.       Он не поднимал взгляда, застыл. Мои слова отдавали эхом в его голове, снося последний щит.       Ему понадобилось больше времени, чем другим, чтобы оклематься. Другие уже всё поняли и падали ниц, я же, в свою очередь, благосклонно улыбалась, всё же люди не виноваты, что следовали за глупым лидером, они всего лишь количество в руках командира, инструменты. Разве виноват молоток в том, что им разбивают кости ни в чём невиновному человеку?.. Нет.       Солдаты хотели покинуть судно, вернуться домой, что, собственно, я им и позволила, но позже — сначала мне нужно было перевоспитать глупца.       Команда подчинялась мне, и в этот раз они видели смысл в том, что я собираюсь сделать. Единственное, что я могла дать этим орудиям, — не быть слабовольными и не позволять собой руководить, как тем молотком, ведь в отличие от молотка у них был разум.       Вы, наверное, думаете, зачем мне это? Может, я вижу в нём себя, юную и совсем неразумную, но моё перевоспитание было гораздо болезненнее и дольше, чем будет его. Не зря же я спасла его. Если я его вот так отпущу, всё начнётся заново: геноцид и бессмысленная жестокость.       Команда разошлась по местам, направляя корабль в определённое место, а позже пустили якорь. Им нужно было пополнить провизию и наладить контакты с родственниками, но эти солдаты вернутся, они будут приходить и уходить, следить за кораблём, будут ждать, когда я закончу с их капитаном, и тогда они все уплывут домой, на родину.       А я уж позабочусь об остальном беспорядке.       Всё то время, пока мы плыли и они опустили якорь, покидая корабль, их капитан, подобно статуе, стоял на коленях, прижавшись к полу. Его терзали ужасные мысли, в голове — буря, и только я знала, как выбить эту пелену из его разума.       Я преобразила свой облик: короткие волосы, белые, как песок на дне, я так часто порой смотрела на него, что белый цвет отпечатался у меня и застрял. Тюремная камера, она такая, выедает твоё нутро, но, кроме песка, я была способна видеть других людей, их жизни, это было интересно. Серебряные сапоги до колен, синие штаны, что облегали ноги, мундир, синий, как море, напоминающий бушующие волны, серебряные пуговицы, вышивка — почти искажённая версия его одежды.       Мне так подумалось: мундир был недлинным (по пояс), с расстёгнутой грудью, что давало увидеть красную рубашку, что была словно пропитана кровью.       Мои глаза смотрели на него пока спокойно, они были небесно-голубыми, но, чувствую, когда начну, превратятся в тёмно-синюю бездну.       Я подошла ближе. Он смотрел в палубу. Я усмехнулась, подняла руки вверх, и небо стало мутнеть, тучи застелили небо, закрыв солнце. Когда я опустила руки, с неба начал идти мелкий, едва ощутимый дождик, что позже будит лить чуть сильнее. Нужно было остудить этого горячего парня.       Можно было бы остудить ещё быстрее, но он бы утонул, если б я одним лишь пальцем пошевелила, — волна ворвалась бы на палубу, унося его за борт, а он ещё не пришёл в себя. Утонул бы, как якорь, что часто бывал на дне.       Я поставила ногу на его колено, вдавливая его ногу, причиняя боль и вместе с тем давая ощутить тяжесть. Он не реагировал, и я хлестнула его рукой по щеке. Удар был неслабым, всё же я не смертная женщина, мой шлепок, казалось бы, маленькой ладони был достаточно сильным. Отозвался гулким звуком. Я старалась быть как можно слабее при ударе, но всё же это не получилось, и его бритая щека покрылась красным и уже начинала жечь, давая цвет тёмно-синего пятна. На красивом лице это выглядело будоражище для меня. Вдобавок к своим действиям я сказала:       — Ну и долго ты будешь блуждать в чертогах разума? — мой голос был похож на леденящий ветер, что способен заморозить любого моряка замертво.       Он лишь дёрнулся, проморгавшись, и наконец-то стал медленно поднимать свои очи на меня, а затем уставился, словно видит впервые. Ах, ну да, я немного преобразилась, ну ничего, скоро дойдёт, что это я владычица моря.       Он смотрел мне в глаза, и вот в них появилось прояснение, кто перед ним. Он попытался встать на ноги, но они затекли. Бедненький, ну-ну. Я схватила его за воротник формы, что распахнута настежь, и было видно белую рубашку, мокрую от мелкого дождика, что перерос в крупный. Она начала прилипать, давая на обозрение его подтянутое и накаченное, словно из железа, тело. Ну, что сказать, аполлон испанский.       Мои глаза изучающе пристальны. От моего пронзительного и нестыдливого интереса он напрягся, а я улыбнулась, хищно, слегка обнажая зубы.       — Успокойся, капитан, я ничего тебе не сделаю. Пока что…       Я так легко удерживала его, словно схватилась за края перьевой подушки, и этот факт его пугал. Возможно, ещё рано бояться.       Он попытался снова встать сам, но безуспешно — мои руки не дали ему даже сдвинуться, а его попытки вырваться ничем хорошим для него не закончились. Он был выше меня, но из-за полувисячего положения его колени всё так же слегка были подняты в воздух.       Я смотрела на него как на жалкую букашку, что тщетно пыталась убежать, а я держала её за лапки, не давая сдвинуться с места.       — Ну что, ноги онемели?       Ты лишь мотнул головой.       — Чудно.       И так легко я опустила тебя. Прозвучал стук колен о деревянный пол. Ты шипел, больно, видимо, ну, не беда, дальше будет ещё больнее.       Ты поднялся с пола и посмотрел вокруг, глазами не находя никого другого, и уставился на меня. Я поняла: ты же выпал из реальности.       — Твоя команда цела и невредима, они в порту, будут приплывать, но не часто, пока я буду тебя воспитывать.       Ты с минуту так смотрел, словно я сказала глупость, но потом осознал суть слов, но всё же противился реальности, и начал свою, так присущую злой натуре, которая только и умела быть безжалостной и полной ненависти. Вся твоя жизнь была посвящена этому.       — Вы… Вы ведьма, — проговорил ты, я же смотрю на тебя, прищурив глаза.       От моего жеста ты инстинктивно отступил на шаг, но потом понял, как запутался. Это всё похоже на безумие.       — Я помогу тебе разобраться в себе, правда, своими методами, избавиться от твоей необузданной жестокости.       Ты так глуп, что, потерпев поражение, не осознал этого, ты отчаянно хотел бороться и получил проклятье, но и его было мало, чтобы ты понял, какой ты глупый, раз шёл на поводу у свой слепящей ненависти и жестокости. Ты завёл себя в бездну. Ты вслушивался в мои слова, и на твоём лице я увидела очередное отвержение факта и правды, что всегда была внутри тебя.       Ты кинулся на меня, дабы и разорвать на тысячи кусочков. Ты такой сломленный и раненый, что всё, что ты можешь, — это только кричать и брызгать ненавистью, словно это бешенство, и только пуля в висок освободит тебя, бьющегося за нелепость, за которую ты свято держался. Вот ты бежишь, я легко, словно держу слабые веточки саженца, хватаю тебя за руки и развожу их в стороны, ты кричишь, ругаешься. Да, твоё упорство прекрасно, но печально, что такое упорство вложено не в то русло. Не волнуйся, я направлю тебя, чтобы излечить рану. Её нужно вскрыть и дать грязи вытечь.       Ты воешь, как волк, а я легко беру в одну руку твои две, и ты дёргаешься и чувствуешь, что со мной бесполезно биться. Я могла бы позволить тебе налететь на себя, позволить проткнуть шпагой, но крови не было бы — я бы спокойно её достала и откинула в сторону. Колоть меня или стрелять в меня — то же, что и делать это с водой.Ты бессмысленно борешься. Упорный.       Я могла бы просто подождать, когда силы иссякнут и он ослабеет, но не видела смысла в этом. Да, это было похоже на унижения. Уж лучше его связать и подвесить, так хоть у него будет уверенность в себе, а сейчас он лишь страдает, это всё равно, что резать рану и зашивать одновременно: и лечить, и калечить.       — Ну-ну, отдохни.       Я простым движением пальца нажала ему на точку на шее, и он вырубился, тело расслабилось.

***

      — Что такое, мой милый Армандо? Тебе неудобно? Верёвки на запястьях слишком тугие? — моя безжалостная улыбка озарила мои губы, растянулась в смешливом выражении, я готова была холодно рассмеяться.       Ты молчишь и даже не смотришь на меня. Что тебя смущает? Наверное, твоя беспомощность — твои ноги тоже привязаны к полу.       — Я покажу тебе жестокость и бесчеловечность, ту, которую ты думал, что знаешь.       Будучи связанным, он хотя бы не испытывал унижения. Унижением и стыдом было для него то, что он пошёл на ту, что сильнее ево, жалко накидываясь как крыса на гепарда. Он потерял свой разум и убеждённость в своём благородстве, осознал, что он глупец.       На тебе остались штаны и белая рубашка.       Я обходила тебя по сторонам, изучая. Вроде не покалечился так сильно, только синяк на щеке.       Я села на стул напротив него, смотря внимательно от ног, что были босыми, до взъерошенных, но всё же связанных в хвост, волос.       — Что ты хочешь от меня? — ты, не выдержав, заистерил, грозный, пугающий капитан. Ты был более эффектным тогда, под проклятьем, но и твоя смертность тоже привлекательна.       Я оторвалась от задумчивости и прошагала к тебе.       — Ты осознаёшь, каким ты был? Понимаешь, что творил? Всё ещё думаешь, что делал добро?       Я смотрю пристально и вижу, что ответ положителен.       — Я признаюсь, что делал благ и нёс излечение морю от корабельных крыс.       Мои глаза расширились, и даже буря начала собираться в них. Ты так упёрт! Как ты мне напоминаешь того, кого я так оберегала, жаль, что мой объект постигла более суровая участь, чем меня.       — Ты не сдашься, ты сам просишь о том, чтобы я сломала тебя, и я сделаю это, сделаю тебя лучше, чем ты есть, и кто знает, может, даже… — я осеклась на этом, и мои глаза приобрели зелень, тёмную, как водоросли на рифах, а после помутнели, как пучина красных рифов.       Я резко схватила тебя за твою мужественную челюсть и стала всматриваться с безумной злостью. Этот поворот, мои слова и то, что я теперь делала с тобой, вызывало у тебя странное чувство, я видела в твоих глазах, словно выманивала то, что было так глубоко спрятано. А я была родоначальницей всего, что пряталось глубоко ото всех посторонних и родных.       Я расплылась в оскале, мои зубы были остры, напоминая зубы акулы, но более мелкие.       Я медленно отошла от тебя, посмотрела на общую картину: верёвки прочные, но всё же их можно как-то порвать. Я была уверена в Армандо, он боец — так просто не сдастся. Тем и интереснее! Я переломаю его, это будет приятно — очень редко можно встретить такого, как он.       Я вышла из каюты, чтобы прибывшие офицеры принесли что та попрочнее верёвок. Нужно будет сменить их на цепи. Я отправила солдат найти удобные цепи для капитана.       За моё отсутствие случилась то, что я и предсказывала. Ты порвал верёвки, почти выпутался, но долгое висение послабило твою способность передвигаться, и вот ты лежишь на полу, пытаешься встать, опираешься на столик, желая выпрямиться.       Я захожу в помещение, видя эту прелестную картину. Такой боевой и стойкий, тебе всего тридцать шесть, ты зрел, ещё не стар, твоё тело натренировано, и ты сам по себе крепкий малый, способный вырваться из верёвок.       Я стою в дверях, проходя чуть ближе, оперевшись о стену плечом и сложив руки на груди, наблюдаю за тобой.       — Не беспокойся, я надену на тебя верёвки попрочнее, чтобы они шрамами отпечатались на твоих чудных запястьях. Удивительно, но на его теле не было не единого шрама, у искусного бойца, по легенде, нет шрамов.       Ты косишься на меня, готовый прыгнуть, но вспоминаешь, что это бессмысленный труд, поэтому пытаешься быть поодаль от меня, но это оборачивается тем, что ты падаешь. Ты кричишь осипшим голосом:       — Не тронь меня, чудовище!       Я начинаю заливаться смехом, держась за плоский живот, имитируя одну из повадок при смехе.       — И это мне говорит тот, кто проливал кровь сотни тысяч пиратов и не только их, женщины и дети, они не были пиратами, они были семьями пиратов. А какие были резервы? Все знают: хочешь заработать или прокормить семью, иди в пираты. Низшие ранги могут стать только пиратами на одно плавание или на несколько, все средства хороши, лишь бы не дать умереть своим близким. Хотя откуда тебе знать о любви? Семьи у тебя нет, ты знал своего отца разве что как того, кто видел в тебе свою замену для дальнейшего бессмыслия, внушая ненависть. Он был жесток с тобой…       Ты не дал мне договорить и с криком раненого животного и из ниоткуда взявшейся силой кидаешься на меня, такой грозный. Глупец, я знаю, я всё знаю, я просто хочу, чтобы ты понял, что ты ничего не скроешь от меня, просто прими, осознай, вылечи сам себя. Да, больно, но потом ты исцелишься, оно того стоит, поверь мне.       Твоё тело прижимается к моему, оно горит от ненависти, но это ненависть не ко мне, а к твоим холодным родственникам, что сделали из тебя такого же глупца, как и они, а ты хотел быть учёным, тебе нравилось изучать звёзды в небе и знать лекарственную науку. Ещё тебя привлекали мифы, легенды и сказки.       Такой юный мальчик, что держал в своей комнате подзорную трубу, карты звёздного неба, книги о растениях. Тогда ты был живым на фоне эгоистичных и не замечающих тебя родственников. Как жестоки были к тебе твой отец и дед.       Ты цепляешься за меня и сползаешь вниз, к моим ногам, я не выдерживаю твоих криков и проклятий в мой, казалось бы, адрес. Я цепляюсь зубами тебе в плечо, прокусывая, и кровь начинает сочиться из раны. Мои зубы вошли в твою плоть, мои глаза стали красными. Я откидываю тебя на спину, ты захлёбываешься своей слюной. Мой укус парализует тебя, и ты не можешь пошевелиться и почти отключаешься от рвущей тебя на куски ненависти и злобы. Я нашла и смогла вытянуть эту пучину из тебя.       Ты успокаиваешься, но твоя грудь всё так же быстро вздымается, и ты смотришь на меня через прищур глаз, что скоро сомкнутся.       — Ш-ш-ш, Армандо, я не твой отец и не твой дедушка, я — это я, я хочу тебе помочь, поэтому вытяну тебя из той темноты, в которую они посадили тебя.       Я склоняюсь над тобой, поглаживая твои волосы, что прилипали к вспотевшему из-за борьбы лицу. Вижу, как твоё лицо само по себе расслабилось, исчезла гримаса боли, но всё же была морщинка около бровей боли в плече, что я прокусила. Я рву на тебе рубашку, часть которой откидываю, прикасаюсь руками к твоему горячему телу и облизываю рану, из которой сочится кровь. Моя слюна заживляет нанесённую мною рану, и ты засыпаешь.       Я ещё с минуту сижу на тебе верхом, всматриваясь в твоё умиротворённое лицо. Всё же люди такие, как Пандора, разные: простые и сложные. В эту минуту, разглядывая его тело, что частично освобождено от белой, с кровоподтёками, рубашки, я провожу рукой по твоей груди. Твоё дыхание ровное, как и сердцебиение, спокойное, как гладь воды.       Целый день он не пил воды, поэтому я решила предоставить его самому себе после того побоища.Шёл второй день. Он всё так же спал от моего укуса.       Приплыли солдаты. Некоторым я разрешила быть на корабле, ведь кто-то должен был кормить своего капитана, ну, и помогать ему проделывать гигиенические процедуры — сам он пока не сможет.       Всё же я решила идти дальше: уже дала ему почувствовать свою ничтожность передо мной и решила не остановиться.       Два дня он пробыл без воды и без сознания, на третий день я зашла к нему вовремя — тогда он и проснулся и, увидев меня, заговорил:       — Я уже подумал, что это всего лишь кошмар или выдумка моего разума.       Выглядел он ещё сонным, и это можно было понять и по его голосу. Я подошла к нему. Ах, да он же, наверное, хотел в туалет, да и ванную ему не помешало бы принять. Я вышла, сказала парочке солдат подготовить всё для капитана, а сама пока зашла к нему обратно.       — Ты, наверное, хочешь пить, — говорила я, подходя ближе. — Хочешь, да, ты же человек, а вам так нужно то, чем я владею. Вода вам нужна вся: и солёная, и пресная. Вы, люди, жадные создания.       Я мило улыбнулась и положила ему на плечо руку, потом взяла за подбородок, приблизила к своему рту, открыла его, и по нижней губе потекла вода. Да, на такое я способна, я повелеваю водой, и сама я состою не из крови и плоти, эта всего лишь чистая прохладная вода.       Твои глаза то закрывались, то отрывались, ты не мог противиться этой чистейшей воде. Она останавливает старение, но не дарует бессмертие, только молодость. Он мог теперь прожить дольше обычных людей, не постарев ни на день. Сегодня я была очень щедра, кто знает, что будет завтра. Богам свойственна невероятная доброта, на которую иногда не способны люди.       Солдаты помогли связанному командиру сделать все процедуры, и теперь он был снова подвешен, чистый и свежий. Как свежий кусок мяса, что предстоит выдержать все ухищрения мясника по высшему рангу.

***

      Спать в подвешенном состоянии, подобно летучей мыши, неудобно, да и верёвки оставляли красно-синие следы на твоих запястьях.       Я смотрела на тебя и видела, как твои волосы чёрного цвета растрепались, они не были зачёсаны назад и собраны в хвост.       Я была близка, разглядывая тебя и заправляя локон волос тебе за ухо, открывая часть лица. Ты поднял голову и посмотрел уже на меня.       — Руки болят зверски, да? — спрашивала я, зная ответ.       Взяв за локоть, дёрнула тебя на себя, чем вызвала стон боли из твоего рта.       Он висел долго, тело болело за пять дней больше, чем тогда.       — Ты хочешь, чтобы я признался, что был не справедлив? — грозно, ты посмотрел меня, немного понимая, что я добьюсь своего, это неизбежность.       — Ну, не только. Я хочу, чтобы ты исповедовался мне, — наигранно проговорила я, делая вид, что я священник. Отходя чуть поодаль от него, развернулась и сложила руки в молитве, притворно изображая их выдуманную религию.       — Ваши религии — бредни. Люди, что выдумывают ненастоящих богов, забывают о реальных, — я рассмеялась; мой смех был похож на несильный гром насмешки.       Ты смотрел, понимая всю глупость и заблуждения людей, ты и сам несильно верил в религии, ты особа ни во что не верил, кроме себя и того, что ты боролся против зла, именующемся пиратами.       — Ну что, будешь каяться? Хотя я и так знаю тебя и твою жизнь.       В твоих глаза отразилась неподдельная заинтересованность и даже испуг.       Его мать умерла от болезни, она была слаба. Удивительно, что она произвела на свет такого здоровенького малыша, как Армандо. Она умерла, когда ему едва исполнилось четыре. Её звали Мария. Совпадение, что корабль тоже назвали «Мария», что была немой, потому что мертва или не могла говорить?       Деда он не знал. Знал только, что он был великим борцом со злом, пиратами. С детства его учили, что единственное зло — это пираты, его отец тоже пошёл бороться с тем же. Армандо был не нужен своей семье, все они гордецы, что строили из себя героев, но были ли они ими?       Пролив кровь, ты уже не станешь героем, ты будешь всего лишь одним из них отчаянно пытающимся отмыца от грязи в которую сам же попал, но один неверный шаг мог привести к тому, что ты и сам мог превратиться в того, против кого боролся.       — Бедный Армандо… Воспитываемый одними няньками, ты не знал толком ни своего деда, ни отца, — я говорила с ним ласково, поглаживая его свежебритую щёку.       Твои глаза были расширены, я знала всё и даже больше, ничто не скроется от меня, ты это понимал и боялся, что я выведу на свет ту часть тебя, что забили в темноте. Твоё тело подвергалось истязанию моими изощрёнными пытками. Ты ловишь воздух ртом, тяжело дышишь как загнанная лошадь что иза своего дикава нрава отказывается быть обежиной .       Я сажусь на стул, закидывая ноги на небольшой круглый столик, и с интересом смотрю на тебя, уставшего, измотанного моими руками и не только.       — Армандо, ты помнишь первое проявление своей жестокости?       Ты смотришь на меня затуманенно от боли, и я ухмыляюсь, видя, что ты начинаешь молить меня не осознавая . Смотрю на бутылку вина, которая стоит здесь рядом с бокалом для тебя.       — Алкоголь — лекарство, иногда он притупляет боль и ещё освобождает от пут нашего скованного разума. Ну же, Армандо, говори, и я утолю твою боль, я милостивая богиня.       Тебя трясёт, ты поступаешься назад.       — Пожалуйста, — делаешь паузу и медленно, еле слышно продолжаешь, — умоляю, — и смотришь на меня, ожидая.       — Что? — делаю жест, направляя свой слух в твою сторону. — Громче.       И ты начинаешь говорить всё громче:       — Пожалуйста, умоляю, прошу!       Я поражённо смотрю, как ты говоришь это и словно преображаешься передо мной.       В последний раз, когда ты просил или умолял, ты был ещё собой, не переделанным своим отцом в искажённую копию, скопированную наспех.       Я подхожу, наливаю в бокал вина, а ты тянешься губами к налитому стеклянному сосуду. Я ухмыляюсь; твои губы почти прикасаются к стеклу, но я хватаю тебя за горло и медленно вливаю содержимое фужера, не давая прикоснуться к стеклу губами, словно кормлю птенца, что тянется за едой.       Жидкость заканчивается в малом сосуде, и я отпускаю твоё горло, от прикосновения к которому я чувствовала, как ты глотал вино.       Отступаю, сажусь и пристально смотрю на тебя, ожидая.       — Я хотел как лучше, — словно ты уже подошёл к караю и вот ещё совсем чуть-чуть.       —  Благими намерениями выложена дорога в ад . отчеканила я, холодно и жёстко, правда, я всегда жестока и безжалостна.       День и ночь сменяли друг друга. Твои руки затекали, порой ты их и вообще не ощущал, поэтому приходилась разминать их и твоё тело ударами, болезненными и не такими, как у тех, от кого ты их получал. Колющими, электрическими оставались синяки, но они проходили.       

Боль боли — рознь…

***

      Твои руки были отвязаны мной. Красные линии, что превратились в раны, станут шрамами, оставлю их тебе на память.       Ты смотришь на меня, твой взгляд наполнен отчаянием и болью, в твоих глазах буря, да-да, не сдерживался.       — Я признаю, отец вывел меня на этот путь, и я сам стал идти по нему.       Ты перевёл такое тяжёлое дыхание, которое сбивалось, потому что ты наконец-то начал делать успехи, смотреть по сторонам больше. Ты понимаешь, ты всё понимаешь, молодец, продолжай, не останавливаясь. Твои путы превращались из верёвок в цепи. В один из мучительных дней, когда я давала тебе вина, словно проводила какой-то ритуал у язычников.       Я уже не так сильно мучила тебя. На твоих руках были цепи, но они не причиняли такой боли, как верёвки. Только верёвки могут так врезаться в кожу от напряжения и давления.       Тебе уже самому было больно оттого, что приходило такое болезненное осознание.       — Вино хорошо в меру, оно, конечно, помогает, но если с ним переборщить, то поймёшь, что это не та цена за свободу от боли, — говорила я, снова давая тебе вина, которое ты просил из моих рук.       Вот по твоим губам катится капля вина — явный сигнал о том, что больше я тебе его не дам, ведь я права: алкоголь — это не выход, а тупик.       Я слизываю с твоего подбородка эту каплю, что сползла с губ, и, улыбнувшись, возвращаюсь на своё место. В этот момент я опять увидела твой взгляд: там, внутри твоих мыслей, я начинала значить для тебя всё больше и больше. Могу списать это на то, что ты просто хотел чем-то заполнить пространство, и вот я.       — Нет, Армандо, даже не начинай, ты всё ещё мой пленник, тебе предстоит долгий путь, я лишь помогу выбраться из тьмы, не больше.       Ты понимающе смотришь, но всё же этот огонёк зажегся, я даже не могу сказать, когда именно.       Мучительные дни, недели и месяцы уходили на то, чтобы я вытащила тебя из темноты.