И пусть судьба катится к чертям

***

— Хвост! — кричит парень, смотря в шокированные глаза одноклассника, под чьими ногами пропадает всякая опора.       Дима без раздумья бросается вперёд, прыгает вниз, протягивает руку к вытянутой кисти и…

***

      У каждого из нас должно быть место, где можно оторваться по полной, танцуя до самого онемения конечностей; место, где можно просто покричать, проклиная всё и вся, или же визжать от радости; место, где можно быть собой, «распущенной и не играть словами»… — Ага! Прогульщик! — вскликивают где-то рядом, — Цветаеву любишь? — за столик садится парнишка со смешным и слишком дурацким хвостиком, ярко улыбается и смотрит с таким блеском в глазах.       В глазах, в которые Дима смотреть не собирался, продолжая рисовать на салфетке и смотреть в свой сборник стихотворений Марины Цветаевой, зачитывая каждую строчку до тех пор, пока даже малейшая крапинка на черных буквах не запомнится в сознании. Но и Сергей сдаваться не собирался, продолжая расспрашивать его о любимом стихотворении Цветаевой. И, как и следовало ожидать, ответа от Димы не последовало. — Моё, например, «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес», — не сдавал своей позиции Серый, продолжая вести диалог за двоих.       И это очень заинтересовывает Диму, но он не отрывает взгляда от сборника, который уже совершенно не читает. Губы же его растягиваются в предательской улыбке, которая словно одобряет выбор собеседника. И Матвиенко считает это своей маленькой победой, потому что теперь точно уверен в том, что его слушают, и совершенно не важно, даже если немного насмехаются над его словами и выбором. — Он мрачноватый, не считаешь? — спрашивает Позов, откладывая книгу на стол и мешая ложкой сахар в кофе, всё не поднимая взгляда, либо смотря куда угодно, за спину Сергея, например. — Поярче тебя будет, — усмехаются в ответ, и до ушей доносится хрипловатый смех.       Это может заставить поднять глаза на собеседника, посмотреть на него, заглянуть тому в глаза, но Дима перебарывает этот глупый порыв, чтобы не видеть его числа. Не гадать, не забивать себе голову тем, что этот парень может умереть самой страшной смертью или же тихо и спокойно во сне. Собственно, Дима и не желает знать это всё, потому что число — это нечто интимное, смертельно интимное. Да ещё и не хочется знать, когда умрёт уж слишком светлый человек.       Собственно, Дима не хотел знать и числа своей матери. Пусть он тогда и не понимал, что они значат, просто называя вслух набор чисел, которые видел только он и больше никто. Пусть и мать у него была не самой святой, особенно при учёте того, что она кололась, но Дима любил её. Любил слишком сильно, но не плакал, когда будучи восьмилетним сопляком нашёл её мёртвое тело, лежащее на кровати, захлебнувшуюся собственной рвотой, приняв слишком большую дозу. И, к счастью или сожалению, тогда была проведена первая аналогия между числами в глазах и людской жизнью.       И от этих воспоминаний сразу же становилось дурно, а потому парень быстро встаёт с места, не пересекаясь взглядами ни с кем, кладёт купюру в свой давно принесенный официанткой счет. А после чуть ли не выбегает из кафешки, потом переходит на шаг, смотря прямо под ноги и обнаруживая забытую в заведении книгу. Возвращаться было слишком глупо, особенно после такого поспешного ухода. Так что со сборником Цветаевой можно попрощаться навсегда. — Эй! Дима! — кричат позади, а после его плеча касается загорелая и крепкая армянская рука.       Позов вздрагивает, дергает плечом, сбрасывая чужую руку с себя, и принимает протянутую книгу. — Ты забыл, — улыбается этот придурок, как решил для себя Димка, — И куда ты вообще собрался? — спрашивает Сергей, всё ещё улыбаясь и равняясь по скорости с уходящим парнем. — Гулять, — сухо отвечает Поз, продолжая идти дальше. — Отлично! — радостно вскликивает армян, — Погуляем, поболтаем, — добавляет он, — Погуляем, поболтаем.       Дальше слушать Сергея было не особо интересно для Димы, да и не стоит это его внимания, потому что всё равно друзьями им не быть. А потому можно сильнее натянуть капюшон толстовки на лицо, смотря под ноги, и думать о том, как они вдвоём смотрятся со стороны. Наверное, несколько комично: два низкорослых парня, один из которых закутан в бесформенную толстовку и носит дурацкие очки для зрения, а второй просто носит дебильный хвостик на голове и отращивает такую же дебильную щетину на лице. Из чего можно сделать вывод, что смотрелись они уж слишком нелепо. — Так ты у нас новенький? — Дима вздрагивает от несколько громкого вопроса. — Что, вышибли из старой школы?       Ну, да, вышибли из школы за не совсем примерное поведение. Да, из-за этого от него отказалась очередная приёмная семья, а до этого ещё одна, а до них — ещё. В общем, за долгие восемь лет парень пересмотрел столько семейных драм, что не пересчитать, по крайней мере на пальцах обеих рук. Да, нигде он не мог прижиться, что также становилось очередной ещё одной причиной не привязываться к другим. И вообще, Дима не виноват в том, что его постоянно пытались ограничить в свободе, постоянно поучая да говоря, что всё ещё наладится. Хотя это нихрена не так. Уж кому, как не ему знать это. — Я б предложил тебе сигарету, да вот не курю, — видя мрачный настрой Позова, проговорил Сергей. — Ничего, у меня самого есть, — и на этих словах в уж слишком музыкальных пальцах скользнула белая сигарета Мальборо, а после и зажигалка с напечатанной на ней фотографией улыбающегося Димы и ещё какого-то длинного парня с русыми волосами.       Сергей хотел было спросить о вредной привычке и о том, что это когда-нибудь его убьёт, но был слишком заворожён чёткими, несколько резкими и от того не менее отточенными движениями рук, которые уже профессионально и с некоторым остервенением нажимали на кнопку зажигалки и держали между пальцев сигарету. Он внимательно следил за каждым действием ловких пальцев, а потом несколько завис на никотиновом дыме, который буквально пять секунд назад был в лёгких аутсайдера, а теперь уже лёгкой дымкой скрывал и без того скрытое капюшоном лицо. И всё это смотрелось настолько эстетично, что… — Ты чего пялишься? — несколько грубо спрашивает Дима, вновь выдыхая клубы дыма, — Хочешь? — и протягивает открытую пачку — «убийцу» с парой сигарет. — Не курю, — радостно улыбается Матвиенко, а после запрыгивает на перила моста здешнего парка, крутясь так, как только пожелает. — Только и мне не советуй, — тут же строго проговаривает Дима, с секунду глядит на напечатанную на зажигалке фотографию и засовывает её в карман, тихо вздыхая.       Сергей хмыкает, довольно улыбается и начинает перепрыгивать с ноги на ногу на не таких уж и широких перилах. Его ноги передвигаются слишком хаотично, неконтролируемо и опасно для удержания равновесия. И в голове Димы крутится лишь то, что именно так парень и умрёт: нелепо наебнувшись (именно так, а не просто упав) на какой-нибудь лестнице или с бордюра, попадая под какой-нибудь трамвай, словно современный Берлиоз. — Ты всегда такой дёрганный? — спрашивает Поз, продолжая внимательно следить за непредсказуемыми передвижениями Сергея, не поднимая взгляда выше чужой шеи. — Так я ж не статуя, чтобы стоять на месте. Из меня энергия как из энерджайзера прёт, чел, а её нужно на что-то да тратить, — он вновь что-то сплясал на месте, а после спрыгнул, с улыбкой смотря куда-то в сторону, а после на Диму, — У тебя красивая улыбка, — смотрит с таким неподдельным детским интересом и восторгом в глазах, который остаётся незамеченным.       И Позов несколько смущается, отворачивает голову в другую сторону и подкуривает вторую сигарету. Он даже и не заметил, что улыбался, тем более так искренне. Такого уже не было сколько? Месяц? Два? Год? Три? Кажется, два с половиной, если ему не изменяет память. Хотя сути это не меняет: Дима слишком долго не улыбался. Про смех можно сказать тоже самое, разве что не смеялся он на несколько минут дольше. А если вдаваться в подробности его последнего перед долгим перерывом смеха, то можно назвать лишь причину — слишком весёлую длинную шпалу Антона Шастуна. Единственная привязанность Дмитрия Позова со времён смерти его матери. И это было лучшее, что случилось за эти восемь лет, хоть и болючие, ведь привязанности в его жизни напрасны. — Вали уже, хвост, — вздыхает Дима, смотря на оставшуюся половину всё ещё тлеющей сигареты. — Да ладно тебе, Поз, — названный незаметно ежится, хмурясь, — Я ж не в обиду. — Не люблю я такого. И не называй меня «Поз». — И смотреть на людей тоже не любишь? — в ответ безразличное пожимание плечами. — Все думают, что ты с приветом: смотришь постоянно в пол, никому не заглядываешь в глаза. — Это моё личное дело. На то есть причины. — Типа фобии? — на это Дима вновь пожимает плечами, — Ладно, больше не буду говорить тебе ничего хорошего, уговор? — Серый пинает камень в воду, засовывая руки в карманы джинс. — Идёт.       В голове у Позова крутился миллион и одна мыслей, кричащих о том, что было бы круто вновь завести знакомства, вновь ходить хотя бы небольшой компашкой по городу, смеяться и топить друг друга в фонтанах при первой же возможности. А вот более рациональная мысль говорила об обратном: валить, пора валить к чертям собачьим, забить на этого странного армяна и не ввязываться во всё это дерьмо. Эта мысль напоминала о том, что каждый человек, как только к нему привязываешься, позже уходит. Дима бросил тоскливый взгляд на Сергея, бросающего в воду камни. «Не смей в это лезть, Поз, а то выйдет как в Воронеже», — про себя думает парень и, пока одноклассник стоял к нему спиной, он тихонько затушил бычок сигареты и побежал. Побежал так быстро, как только мог, без оглядок и объяснений. — Эй! Эй! Ты куда?! — кричал обескураженный ситуацией Сергей.       И Дима взмолился всем богам, если они вообще есть, чтобы его не стали догонять. А чужой голос всё затихал, пока расстояние увеличивалось. — Ну, ладно, как знаешь. До завтра, чел, — тихо усмехается Матвиенко и медленно плетётся в сторону своего дома.

***