И пусть судьба катится к чертям

***

      У каждого из нас есть нелюбимые предметы, которые посещать не хочется настолько, что проще сброситься с крыши. Хотя, нет, это было бы слишком, но вот упасть со ступенек вполне можно было бы. И такими уроками, можно даже поклясться, в школе Димы были именно уроки их уж довольно строгого Добровольского — хотя все его коллеги сокращали фамилию до Воли — Павла Алексеевича, учителя русского и литературы. Сатана во плоти, ей — богу.       Спросите: «Почему?». Да хотя бы потому, что этот чёрт пензенский всё время требовал чуть ли не идеала в работах своих учеников. А ещё он немного маньяк, ведь иначе его гаденькие ухмылочки, когда кто-то косячит или просто хотя бы врезается в кого-то, и не объяснить. И он донельзя ненавидит непунктуальных людей. Особенно если эти люди опаздывают на его урок. Особенно если они ещё и входят не так, как подобает входить нормальным людям. — Доброго денька, — в класс чуть ли не с пинка двери входит Сергей, ярко улыбаясь.       И, да, Сергей был не из самых любимых учеников Павла. Первый в их списке, если точнее. — Выйди из класса и зайти в него, как цивилизованный человек, Сергей, — не отрываясь от доски и продолжая писать на ней тему урока, проговорил Добровольский. — Но это же было нормально. Тем более, что я уже вошёл в кабинет, Павел Алексеевич. И, вообще, чем я не цивилизованный? — парень сделал почти щенячий взгляд.       Но учитель был непреклонен и теперь с полной серьёзностью в глазах смотрел на своего нерадивого ученика. — Да ладно вам, Павел Алексеевич, я же пришёл на урок. У меня прям рвение учится расцвело, а вы его губите вот так беспощадно, — наигранно обидчиво вздыхает Сергей, прикладывая руку к сердцу. — Если Вы действительно пришли учиться, в чём у меня есть огромные сомнения, то выйдите из кабинета и зайдите, как приличный человек. Я даже закрою глаза на Ваше двадцати пяти минутное опоздание, — идёт на своеобразный компромисс Павел, складывая на груди руки.       И Сергей несколько задумчиво осматривает класс, в котором гомон так и не стихал, а после натыкается взглядом на Диму, коварно так ухмыляется и выходит из кабинета. Он стоит с минуту за дверями, что создаётся ощущение его ухода из школы после этого инцидента. Но всё же стучится в дверь, заходит в класс с приветливой улыбкой и приторно так произносит: — Доброе утро, Павел Алексеевич. — Доброе утро, Сергей, — проговорил скептически Добровольский и положил на стол бланк с заданиями для парня, — У вас и всех остальных осталось двадцать пять минут, чтобы решить все задания.       Матвиенко продолжает улыбаться, а после проходит к своей парте, подмигивает Позову и садится на стул. Позади него, а если точнее, то в двух столах от него, сидит усмехающийся над ситуацией Дима, на половину погружённый в перепроверку давно сделанного теста. И пусть Сергей не может видеть смешинок в карих глазах новенького, но он точно чувствует их на каком-то ментальном уровне. Или это просто его желание, принимаемое за действительное. Хотя чужой взгляд на себе всё же чувствовал.       В свою очередь Дима думал совсем о другом, даже не замечая того, что в открытую рассматривает спину парня, обтянутую белой футболкой. Что ни говори, но там, на мосту, Диме реально показалась какая-то искра, проскочившая между ними. И это не есть хорошо. Это было что-то вроде минутной — или часовой — приязни, которая напрочь не нужна при таком-то даре. И потому стоит избегать Сергея во что бы то ни стало. А сейчас… А сейчас можно позалипать на уж слишком привлекательную спину армянина, позволяя глазам изучить чуть ли не каждый её миллиметр. — Довольно лишней болтовни! — не выдерживает продолжающихся смешков и болтовни в классе Павел, — Уберите всё со своих парт и отложите в сторону тесты.       А вот это ещё хуже, ведь хрен только знает (и не только овощ знает), что творится на уме у этого учителя. И пока все мысленно молились на то, чтобы не было устных опросов (а это его самая любимая издёвка над учениками), Добровольский принялся расхаживать по классу, показывая на каждого из присутствующих и говоря их будущую профессию. Из этих профессий самой престижной оказалась кассирша в каком-нибудь фаст-фуднике. После он подошёл к Диме, долго смотрел на него, а после выдал: — Уборщик, — и замолчал на несколько секунд, — Ну, и что вы при этом почувствовали?       Что ни говори, а Воля тот ещё козёл временами. — Простите, Павел Алексеевич, но я ничего особенного не почувствовал. Всё, что вы сейчас сказали — это сугубо ваше мнение. Мне-то что с того? Я сам строю свою жизнь и выбираю, кем буду дальше, — Серей улыбается, довольный собой.       Учитель вопросительно приподнимает бровь, а после усмехается. — Не станешь, если в конечном счёте не перестанешь быть таким разгильдяем, — это касается и всех остальных, — и не возьмёшься за ум, — проговорил Воля, вроде обращаясь к Сергею лично, а вроде и ко всем сразу, — Сейчас вам всем нужно работать на свой аттестат и нормальную характеристику, а уже после выпуска из следующего учебного учреждения пойти работать не туда, кем я вас только что представил. Авось, если повезёт, да станете ещё директором какого — нибудь Макдональдса.       Кажется, сейчас это были такие мотивирующие слова и с примесью веры в них, таких вот разгильдяев. Хотя дальше и продолжились все эти рабочие распределения для каждого из класса. И когда дело дошло до Матвиенко, то тот решил оторваться по полной программе. — А я вот не вижу себя в роли мусорщика, вот прям ни капли, — заинтересованно выгнутая бровь Добровольского служила хорошим знаком, пока что, — Допустим, я считаю, что через пять лет стану известным гонщиком, у меня будет крутая тачка и квартира в центре Москвы. — И как ты собираешься этого добиться, Матвиенко? — Да как-нибудь, помаленьку. Купи — продай или же обменяй одно на другое. Я тут недавно подобный проект с обменом видел… В общем, через пару лет у меня точно будет ещё и квартира в Москве, — вот тут Дима понял, что Серёгу неимоверно занесло с этими его мечтами и грёзами.       Ведь и так понятно, что обменять одно на другое, явно более ценное, а уж тем более на квартиру в Москве… просто нереально. Хотя, кто ж знает этого армавирского чёрта, может, у него да получится провернуть это. Если… Нет, Дима не станет смотреть ему в глаза, привязываться, а после страдать. С него хватило и Антона, этого проклятого улыбающегося солнышка. — Если только не станешь менять наркотики на деньги, — усмехается Павел Алексеевич, а после проходит к своему месту.       Сергей лишь фыркает в ответ, но молчит, а после бросает ехидный взгляд на расплывшегося в улыбке Диму. Тот в ответ лишь отводит глаза, вновь перепроверяет свой тест, сдаёт на стол учителю и выходит из класса под шокированные взгляды одноклассников и учителя. — Знаете, а я хотел бы быть таким, как вы, — на выходе бросает Позов и ловит слишком широкую улыбку Матвиенко.       Добровольский на момент расплывается в улыбке, а после понял, что здесь явно что-то не так, а потому быстро скрыл своё довольное выражение лица. И быстро переключил тему на всё ещё недописанный тест по русскому.       Сергей же быстро, наобум поставил в тесте варианты ответов, а после сдал тест и выскочил в коридор. Но парня там так и не находит, а поэтому вполне логично предполагает, что Димка находится где-нибудь за школой в так называемой «курилке». И он оказывается прав. Дима действительно стоял за пределами школы, под каким-то деревом и курил. Курил явно не первую сигарету, но, видно, ему было как-то плевать на это. — А круто ты его подстебнул, — ярко улыбается Сергей и смотрит на неотрывно глядящего под ноги новенького. — Ты ведь не употребляешь? — вместо обычного «спасибо» произносит Позов, поднимая свой взгляд на уровень губ и носа собеседника. — Боги, нет, конечно, нет, — быстро отмахивается парнишка, качая отрицательно головой и смотря в карие глаза напротив, — Это пусть Воля так думает, но мы-то с тобой знаем правду, да, чувак? — и несильно бьёт по плечу кулаком, — Ты домой?       Хороший и интересный вопрос. А можно следующий и такой, который не связан с домом? Почему? Да хотя бы потому, что за эти годы было только одно единственное место, которое он действительно мог назвать домом, а чужих людей (точнее одного конкретного человека) семьёй, было в Воронеже. Там было настолько ахринительно, что даже чужие даты мигом забывались и не несли в себе ни какой особой нагрузки. Он даже забывал о них, неестественным образом отключался от всего мира и просто не видел этих чисел, что было просто восхитительно! А сейчас, живя под опекой Шеминова, вот так просто забываться, называть место и человека домом Дима просто не мог. Это не Воронеж, а потому и не его. — Нет, меня после уроков оставили, — отвечает Позов и вновь подкуривает сигарету всё той же старой зажигалкой с напечатанной на ней фотографией.       И это было полным враньём, конкретной ложью, ведь ему надо было просто подождать, пока толпа рассосётся. Пока все разойдутся по своим домам или делам, не суть. Только тогда Дима сможет наконец вдохнуть нормально полной грудь и позвонить Стасу, как и обещал, чтобы сообщить о конце учебного дня, а тот уже обещано заберёт его со школы и отвезёт в новый дом. Хотя и так ясно, что тот делает это только для одного: пытается найти причину в Диме, чтобы начать ему доверять, ведь списочек его опекунов чуть ли не больше, чем волос на голове Матвиенко (ладно, это преувеличение, но всё же список и характеристики от них не самые радужные). И Позов его понимал. Понимал, но не принимал такой позиции. — Вот оно как, — несколько понуро произносит Сергей и пинает камень куда-то в сторону, — Тогда ладно, пока, — вновь улыбается и протягивает руку для «пятюни», совсем не обращая внимания на то, что новенький довольно долго пялится то ли на его губы, то ли на нос. Это совершенно неважно. Ну, пялится и пялится, чёрт с ним. — Ага, бывай, — сухо отзывается Дима и отводит взгляд от лица парня, так и не решившись заглянуть тому в глаза.       Матвиенко улыбается в очередной раз, пинает ещё один камень и уходит, кидая лишь короткое: «Свидимся ещё». И Позов провожает его взглядом ровно до того момента, пока эта несуразица с гулькой на голове не скроется за ближайшим поворотом.       «Только не колись, хвост, не колись и не нюхай, умоляю» — думает Дима прежде, чем вновь углубиться в свои мысли и уставится несколько опустошённым взглядом в никуда.

***