Небо над

Через месяц какой-то совершенно незнакомый человек, поднимаясь вверх по лестнице от входной двери, кивнул мне доброжелательно, как это принято между добрыми соседями - и я, разумеется, кивнул в ответ - и сказал: - Привет, как дела? - Все хорошо, - я улыбнулся ему вежливо, как учила мама. - Как у вас? - Отлично, - он шмыгнул носом с мороза и стащил с рук снежные варежки. - Мы все-таки решили, что лучше насос для велосипеда. “Как баран на новые ворота” - Правда? - на всякий случай спросил я. - Ну, - он снова шмыгнул и улыбнулся. - С грилем идея была, конечно, хорошая, но получается немного накладно. А насос - и полезно, и практично, и недорого. Ты как, согласен? - Я согласен, - согласился я, не раздумывая. - А о чем, собственно идет… Договорить я не успел: этажом выше громко и обидчиво заплакал ребенок, и мужчина тут же заспешил. - Отлично, тогда по 40 крон с квартиры, можно по банку или через Vipps - без разницы. - Да, конечно… Хорошо. - Ну, я побежал тогда. Удачи в субботу! - Эмм, - сказал я глубокомысленно. - Эмм, спасибо?... Я проследил за ним взглядом, вытянув шею в пролет между ступенями, пока он не скрылся на своей площадке. Тут же хлопнула дверь, и плаксивое соло разбавили радостные родительские причитания. Я постоял еще минуту, зачем-то прислушиваясь, а потом достал ключ. - Привет, - он услышал щелчок замка и, улыбаясь, выглянул из кухни в прихожую, а затем исчез снова. - Привет. - Иди сюда, я тебя поцелую, - крикнул он оттуда. Я улыбнулся тоже и, наступив на задник, стал стаскивать ботинок. - Вот так, - констатировал я нарочито в воздух, - а всего-то прошло - сколько?.. Месяц. - Что месяц? - крикнул он опять, перекрывая голосом шум воды. - Месяц, говорю прошел, - стягивая куртку, вещал я, - только лишь. И все - больше никто у порога не встречает, про дела не спрашивает… - Немедленно иди сюда! - … а только командует… Конечно. Все, наигрался… - Да что ж ты будешь делать!.. Хохоча, он выскочил из проема, в два шага преодолел расстояние до двери, не сбавляя скорости, тут же сгреб меня в охапку и стал беспорядочно и звонко чмокать лоб, нос, уши - везде, куда мог дотянуться. Я смеялся и втягивал шею, инстинктивно уходя от щекотных прикосновений, а потом тут же тянулся за новыми, и мерзлыми руками обнимал его теплое под выцветшей домашней футболкой тело. - Мокрые! - Что мокрые? - Руки у тебя мокрые! Ай!.. - Конечно мокрые! - радостно-злорадно соглашался он, намеренно запрыгивая пальцами мне под свитер: я изворачивался, но он, по прежнему покрывая мое лицо мелкими быстрыми поцелуями, упорно лез обратно. - А я тебе говорил: “иди сюда”, а ты как всегда… нудел и нудел… и нудел, и нудел... Наконец он отсмеялся и, особенно влажно и громко чмокнув меня напоследок, словно ставя точку, откинул голову и встретился со мной теплым улыбчивым взглядом. - Как прошел твой день? - спросил я, мысленно гладя синеву самыми подушечками. - Хорошо, - он коротко и радостно вздохнул и немедленно потянул меня в комнату. - А твой? Как в школе дела? Ты поздно сегодня... - Нормально. В смысле, в порядке… Все в порядке. - Есть будешь? - привычно усаживая меня себе на колени, он зарылся пальцами в волосы. - Устал? - Да и да, - я наклонил голову и потерся о его ладонь; он тут же понял сигнал и стал массировать кожу на затылке. - Ммм… - Ты много работаешь, - сказал уже тише, задумчиво. - Так много… Тебе не кажется, что… слишком много? - Не знаю, - я закрыл глаза, с трудом подавляя в себе желание заурчать от его прикосновений. - Просто все идет одно за другим… А что? В висок вдруг словно стукнуло - как-то резко и тревожно, я тут же выпрямился и заглянул ему в лицо. - А что, ты считаешь, это как-то влияет, ну… на нас? - Нет, конечно нет! - поспешно запротестовал он. - Мне ставят дополнительные занятия и семинары после лекций, - стал торопливо перечислять я, - а потом театр… и там еще занятия по вокалу. Но, если хочешь, я могу, может быть, пару семинаров пропустить - мы можем днем встретиться в городе, например… - Не говори ерунды, - тут же прервал меня он. - Конечно же, ты будешь ходить везде, где надо, что за глупости?! - Да, но в последнее время мы, в общем, редко видимся, - вздохнул я. - Занятия, или репетиции допоздна, или спектакль… Он обнял меня крепче, слегка покачал взад-вперед, затем потянулся куда-то назад, к уху. - Ничего страшного, - тихо проговорил он, а потом тепло поцеловал за мочкой. - Совсем ничего страшного. Все это временное, все образуется… - Где-то я это слышал… - Все образуется, вот увидишь, - повторил он. - Скоро у тебя каникулы, утром и днем ты будешь посвободнее… кроме того, к тому времени, если нам повезет, может, и Арнфинн подустанет слегка… - О, ты не знаешь Арнфинна, - протянул я, утыкаясь носом в ворот его футболки и машинально вдыхая поглубже. Он негромко хмыкнул. - Ну, а как все же твои дела? Чем ты занимался сегодня? - я замкнул руки вокруг его плеч и вжался теснее. - Хорошо… Я был в ресторане, помог там немного - один из официантов заболел, а теперь, перед праздниками, много заказов, так что… - Понятно. А как... с работой?.. Все еще покачивая меня, он коротко вздохнул. - Я не тот типаж, который им нужен. Видимо. - Они могли бы сказать тебе об этом сразу, - буркнул я, - а не таскать на два прослушивания. - Могли бы, - он снова вздохнул, а потом улыбнулся. - Ну да ладно, будут другие. Пойдем-ка лучше, покормим тебя. - Ты знаешь… Я уже, в общем-то и не хочу… Пойдем лучше в кровать. Не теряя времени, я забрался пальцами ему под футболку, лизнул шею. Он прикрыл веки и на секунду задержал дыхание, а потом словно опомнился и стал мягко отпихивать мои ладони: - Э, нет!.. И не рассчитывай! Сначала мы тебя покормим. - Давай, - я отстранился, чтобы видеть его лицо. - Пойдем в кровать, и я с радостью съем все, чем ты меня… накормишь. Я страшно проголодался. Глядя ему в глаза, я медленно облизнул губы и многозначительно приподнял брови. - Такой молодой, - укоризненно протянул он, - и уже такой испорченный. - Ага, - я с готовностью согласился, пробегая пальцами к собачке молнии на его джинсах. Он тут же перехватил мою руку - я мягко выкрутил кисть, и он снова поймал ее в воздухе. - Вообще, вы - нынешнее поколение… - Ну. Привстав на коленях, я перекинул через него одну ногу и оказался лицом к лицу, а затем, не давая ему опомниться, накрыл губами набирающую скорость жилку. - Вот в наше время… Он инстинктивно отвернул голову, давая мне больший доступ. - … “все было по-другому”… - Именно! Именно - все было по другому!.. - … ”и молодежь была”... - … была, - он прерывисто вздохнул. - Угу... Проводя широкую влажную дорожку вверх по шее, я одновременно накрыл его член свободной рукой, и он тут же заерзал - то ли пытаясь высвободиться, то ли прижимаясь теснее. - Ты прав, Холм, - замурлыкал я, подсознательно поражаясь похабным интонациям собственного голоса, попеременно притираясь пахом и двигая кистью вверх и вниз, надавливая и массируя его наливающийся член, - ты совершенно... прав… распущенность - это какой-то бич нашего поколения… нам… мне… мне не помешает… хорошая трепка… покажи мне, Холм… как следует себя вести… я плохо себя вел… я заслужил... Не переставая бормотать, я дотянулся до его губ и, не встречая особого сопротивления, отвлекающим маневром скользя пальцами за ремень, коварно залез ему в рот. Видимо, это все же был стратегический промах, потому что он тут же резко пришел в себя: распахнул глаза, откинул голову, уходя от поцелуя, и, шумно выталкивая воздух через ноздри, снова стал ловить мои руки у паха. - Сначала ты поешь... Наконец, после недолгой борьбы обездвижив, он притянул меня теснее, так что я почти уперся в него лбом и, облизывая и прикусывая губы - в миллиметре от меня, но не давая возможности прикоснуться, нарочито медленно и растянуто, дразня близостью и хриплыми нотами в мгновение севшего голоса - от них у меня тут же свело живот и легким спазмом прострелило пах - проговорил: - Паста и салат. Сначала. Потом - посмотришь свои записи: во сколько тебе завтра и куда, я начинаю путаться в твоем расписании. Потом расскажешь мне, что было в театре и школе - во всех подробностях. Потом я тебя трахну. Без всякой жалости. Потом ты будешь спать. Но сначала еда. - Я не голоден… - И тем не менее, - он снова показательно облизнулся, одновременно сжимая мне запястья и оттягивая их к низу, давая понять, что никакого другого варианта он мне не оставляет, - ты поешь. - Но я не… - Поешь. - Да что ж вы меня все кормите-то перед тем, как трахать! - воскликнул я, в какой-то момент теряя терпение. - Все, как один: что ты, что Кр… “Блять. Блять, блять, блять” Он нарочито медленно поднял брови, и я, ошеломленно и в нарастающем ужасе сознавая, что я только что сказал, тут же до боли закусил губу. - Прости, - кровь моментально бросилась в лицо, кожа на шее словно пошла волдырями от жара, мне стало трудно дышать. - Прости, с языка сорвалось, я не хотел, прости меня… - Мы, - начал он, намеренно выделяя это “мы”, - стараемся тебя кормить - и перед тем, как трахать... Он выдержал многозначительную паузу. - … и в те периоды, когда не имеем намерения насадить тебя на член в ближайшую минуту... Я покраснел еще больше и он, очевидно удовлетворенный произведенным эффектом, снова на мгновение остановился. Потом так же нарочито нейтрально и размеренно продолжил: - … потому, что без “нас” ты о еде забываешь, а некоторые из “нас” уже однажды видели, что происходит, когда ты голодным идешь на репетицию, потом с нее, а потом падаешь под колеса… “Нам” эта сцена видится в красках до сих пор, и повторять ее “мы” не намерены. Поэтому. Так тебе понятно?.. - Да. Понятно, - я обнял его и виновато прижался лбом ко лбу. - Прости меня... - Ничего страшного, - он погладил меня по спине и сладко скользнул языком по губам, легко проникая между. - Отсосешь мне между пастой и салатом, и мы в расчете. Я фыркнул ему в рот. - Между пастой и салатом? - Ну, - он подхватил меня за бедра, ощутимо сжал ягодицы. - Я сделал карбонару, ты разницы и не почувствуешь… Я засмеялся. - Хорошо, я согласен. - Я так и думал, - промычал он, все еще хозяйничая внутри и отрываясь только затем, чтобы пробормотать очередное слово. - И утром еще раз. - Эй! - я откинул голову, мнимо протестуя. Он ничего не ответил, только поднял одну бровь и уставился на меня с выражением “а ты как думал, дружок?!” - Ладно, - тут же покладисто согласился я, прикусывая улыбку. - Только ведь тебя же не растолкать с утра… - Ничего, - решительно проговорил он, сверкая от смеха глазами. - Я заведу будильник - даже два. И один на телевизоре. Специально к этому времени. - Договорились. Я лизнул уголок его губ - самый уголок, где складочки были особенно тонкими и нежными, похожими на прожилки свежей весенней листвы в парке у дома, а затем, пользуясь вседозволенностью, незаметно перебрался к скуле, на самый краешек, скользнул дальше к уху и взял в рот розовую мочку. - Хорошая попытка, - проговорил он по-прежнему нарочито нейтральным тоном, при этом с головой выдавая себя низким голосом. - Ты эту мысль запомни… А теперь вперед, на кухню. И шевельнулся, давая знак вставать. - Какой ты однако… зануда, - пробормотал я, слезая с его колен. - О, да, - согласился он, энергично подталкивая меня к двери. - Ты себе не представляешь. И особенно, когда дело касается моего будущего… - В каком это смысле?.. - В прямом, - он поднял бровь и глянул на меня так, словно вынужден был объяснять элементарные вещи, попутно продолжая теснить в сторону кухни. - Ты отучишься - для этого и надо есть, понятно тебе?.. Ну вот, отучишься, получишь самые лучшие роли - не зря же Арнфинн так неровно к тебе дышит, старый извращенец… Станешь знаменитым, будешь зарабатывать несметные деньги, а я.. Я буду жить и развлекаться за твой счет, да. А что?.. А ты как думал?! Думаешь, ради чего это все?! Я хмыкнул. - Именно так я и думал. - Ну вот, - удовлетворенно констатировал он. - Поэтому - и только поэтому! - я тебя и кормлю. Так что давай. - Я смотрю, у тебя все просчитано… - Разумеется! - продолжая воодушевленно перечислять, он стал ставить на стол тарелки. - Конечно, просчитано, и давно: еще с того момента, как я впервые увидел тебя на прослушивании… Я сразу тогда подумал: вот! Вот за чей счет я буду жить всю оставшуюся жизнь!.. Буду покупать дорогую брендовую обувь, всякие ненужные гаджеты… Vespa Aprilia* вот тоже… на четыре литра, мне всегда хотелось… что еще?.. домашний кинотеатр… камеру получше… - Ну, ты продолжай пока, - прервал его я, - а мне надо руки помыть… Но ты давай-давай, я слушаю - выкладывай, чем я могу скрасить твою жизнь… В ванной я открыл кран, выдавил немного мыла из диспенсера и, продолжая прислушиваться к его голосу, странным образом вплетавшимся в перестук кастрюль, тарелок и приборов, намылил ладони. - … и отдыхать на тропических курортах по три раза в год… нет, по пять!.. ну или все же по три… по четыре! по четыре раза в год, ты слышишь?!.. и Lamborghini Aventador** - чтобы в ней было место только для тебя и меня, никаких “вместительных багажников для покупок”! И еще квартиру на Вомеро - чтобы там был балкон с видом на море! И корнетто чтобы нам доставляли, да. Каждое утро, свежие!.. И да - да! Клубничный джем! Органический, био и все такое… Ну а что?.. С твоими-то доходами разве же мы не сможем позволить себе клубничный джем?! Сможем, конечно… особенно если по чуть-чуть есть, не сразу всю банку... Вот, а потом... - Что, это еще не все?!. Я вышел из ванной, вытирая на ходу руки. Бросил полотенце в сторону и уселся за стол. Он тут же поставил передо мной дымящуюся тарелку. - А что, ты считаешь, что клубничный джем - это уже перебор? - он фыркнул и улыбнулся. - Пахнет вкусно, - я принюхался. - Только я все это не съем. Он улыбнулся снова, на этот раз не шутливо и озорно, а тихо, ласково, по-домашнему. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб. - Сколько съешь… Вот еще салат, бери. Я наколол на вилку помидорку черри. - А ты будешь? - Я поел не так давно, пока тебя ждал… Но вот, может быть, салат… за компанию. - Давай. Я подвинул салатник ближе к нему, он сел рядом и вытянул под столом ногу. Я тут же поставил ступню ему на лодыжку, залез под брючину и пошевелил пальцами, притираясь к теплой коже. Он улыбнулся, протянул руку и положил мою ногу себе на колено, накрыл ладонью пальцы и согревающе потер. В качестве благодарности я снова наколол на вилку черри и протянул ему. - Как это мило с твоей стороны, - он улыбнулся, снял ее губами с зубцов, с удовольствием прожевал. - Мне велели тебе передать, что будет велосипедный насос, - сказал я, снова наклоняясь к дымящейся тарелке. - Пахнет хорошо. - Ешь скорее, а то остынет. Я опустил вилку в эластичный, глянцево-блестящий соус и намотал спагетти. - Это будет стоить нам 40 крон. - То есть, - он притворно разочарованно цокнул языком и смешно сморщил нос, - идея с грилем не прошла... - Почему-то, - я положил порцию в рот - вкус был насыщенно-сливочным, густым, словно бархатным, неторопливо и вальяжно обволакивал язык, - почему-то я не сомневался, что это была именно твоя идея… очень вкусно, кстати. - Это хорошо, я старался. Я глянул на него поверх вилки. - Старался - это в каком смысле? Из ресторана привез?... В качестве мести он ущипнул меня за мизинец. - Ай!.. - Это тебе за твою неблагодарность. Я сегодня, между прочим… - … от плиты не отходил... - Вот именно. - … весь день... - Да! - … как Золушка. - Ты поговори у меня еще. Я не сдержался и засмеялся. - Так по поводу гриля… - Насоса, - поправил он, подцепляя пальцем лист салата и отправляя его в рот. - Да, насоса... Какого насоса, Холм?! - Насоса, - повторил он и захрустел листом. - Для велосипеда. У Кристины сломался. - Угу, - я снова намотал на вилку пасту. - У Кристины. - Ну да, у Кристины.. - Ага. И мы дарим ей насос - почему?.. Он посмотрел на меня недоуменно, словно бы только что услышал нечто из ряда вон выходящее. - Ну, согласись: было бы странно прийти на новоселье без подарка... Я предлагал гриль, но… - Конечно, ты предлагал гриль, - нарочито закивал я, - не сомневаюсь нисколько… - Ну а чем плох гриль? - он всплеснул руками. - Чем, собственно, плох гриль, скажи мне?! Не понимаю, чем вам всем так не нравится гриль… По-моему, прекрасная идея. - Что-то мне подсказывает, Холм, - глядя на его обиженно поджатые губы, я фыркнул, и его лицо тут же осветилось изнутри, он сине и радостно заулыбался в ответ, - что этот спор ты уже проиграл. Будет насос. - Что вы все понимаете, - по-прежнему улыбаясь, буркнул он. - А можно кое-что уточнить?.. Я снова намотал на вилку спагетти, подцепил побольше бекона и на этот раз протянул ему. Он улыбнулся, медленно приблизился и открыл рот. - Кристина - это кто? И, уже до кучи - вот этот сосед этажом выше, я его на лестнице встретил… Он мне пожелал удачи в субботу - он откуда знает, что у меня спектакль? - Бьярте, - он прожевал и провел кончиком языка по губам, слизывая остатки соуса. - Это Бьярте. - Вполне может быть, - хмыкнул я. - Слушай… А сколько времени ты живешь в этом доме? - вдруг спросил он, насмешливо поджав губы и сведя брови. - Сколько надо, столько и живу, - глубокомысленно ответил я, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться. - И вообще... я занят и прихожу поздно. Откуда мне знать всех этих Бьярте?! - Действительно, - он нарочито закивал. - Откуда тебе их знать?.. - Откуда знаешь их ты - вот в чем вопрос, - продолжил я, добирая с тарелки остатки бекона. - Ты же здесь живешь только месяц… - Ну, я разговариваю с людьми, - он пожал плечами. - Я тоже разговариваю, но что-то вот ни про каких Кристин и новоселье никогда не слышал. - Сказать на лестнице “привет” - не то же самое, что разговаривать, - заметил он. - Да ты что?! - Ну. И потом, ты, может, не замечаешь, но с чужими у тебя бывает такое выражение лица… - Какое? - Ну, такое, - он поискал глазами что-то на потолке, одновременно машинально массируя мне ногу. - Такое, знаешь… отрешенное. Такое… “извините, я очень спешу”, такое вот “я бы обязательно поболтал с вами, но я страшно занят”... Такое “оставьте-меня-в-покое-как-все-вы-меня-блять-заебали”-выражение лица. - Ничего подобного! - я запротестовал. - Это вранье! - Нет, не вранье. - Нет, вранье! - Нет, не вранье, - он прыснул. - Еще какое не вранье, посмотри свои интервью, если не веришь. - Глупости! - снова аргументированно возразил я. - Просто я не лыблюсь во все стороны и не имею склонности столько пиздеть, сколько некоторые… Он пожевал губами и снова нарочито согласно закивал. - Ну да, ну да. - А у тебя, значит, такого выражения лица нет?! - возмутился я. - К тебе, значит, люди тянутся, да?! - Ну, - он тут же прыснул, а потом горделиво задрал подбородок. - Это потому, что я очаровательный и милый. И красивый к тому же. Три в одном. И со мной интересно поговорить, я много всего знаю. Четыре в одном. И еще я… Перегнувшись через стол, я окинул его нарочито-медленным оценивающим взглядом. - Да-да, и не надо так смотреть!.. Я бы на твоем месте только и думал, как тебе со мной повезло! - Да ты что?! - Ну, - он раздул ноздри от смеха. - Не каждому выпадает такая блестящая возможность - помни об этом. - Это какая?.. - Ну, подцепить… меня, - он громко фыркнул. - Такого красавца. Ты только на меня посмотри, я же просто… Я облизал вилку и положил ее на стол. - Ну, давай. Давай, я же вижу, что тебя распирает. - … мечта! - закончил он торжественно. Несколько секунд я смотрел на него, четко ощущая, что этот момент я хочу запомнить. То, как он выглядел сейчас, как блестели его глаза, как от уголков бежали мягкие лучики морщинок, как в самой глубине синевы маячками вспыхивали блестящие огоньки его-моей невероятной улыбки, как размытые блики расцвечивали лицо, его родное лицо, которое, увидев однажды, я так никогда и не смог забыть - все это, отдельные его детали, калейдоскопические кусочки, непостижимым чудом долетевшие в мою обычную и ничем не примечательную жизнь яркие почтовые марки из далеких стран, с гибкими пальмами, тропическими птицами всевозможных расцветок и невероятными цветами, с изображениями гладкой голубой волны или золотого солнца - все, чем он, кажется, совершенно бездумно, наполнял нашу вселенную - все это в тот момент мне хотелось запомнить, сжать между вспотевших пальцев, рассмотреть на свет, а потом расклеить по твердым коричневым листам какого-нибудь старомодного альбома, закрыть его жадной дрожащей рукой и, подозрительно оглядываясь по сторонам, убрать подальше, на самую верхнюю полку, у потолка - замаскировать между прошлогодними журналами и пыльными коробками старых настольных игр, чтобы никто, кроме меня, его больше никогда не нашел - никто и никогда. “Мечта всей моей жизни” - Самая что ни на есть, - повторил он, глядя на меня в упор, кусая дрожащие губы и явно сдерживая хохот из самых последних сил. - Мечта - всей твоей жизни. - Ясно, - коротко кивнул я. - Все понятно. Так чего, сосать сейчас прямо или можно доесть сначала?.. И посмотрел на него выжидательно. - Можешь доесть, - он слегка поперхнулся и тут же поспешно прочистил горло. - Так и быть. Это все потому, что я еще и добрый - а ты не ценишь. То есть уже пять в одном... Неотрывно глядя на него, я опустил палец на дно тарелки, повозил в остатках соуса, медленно засунул в рот, а потом так же медленно, с пошлым чпокающим звуком в конце, вытащил. Он осекся на полуслове, тут же вдохнул со свистом и замер. Я снова вымазал палец в соусе, на этот раз провел им по губам, а затем стал слизывать его оттуда кончиком языка. Он пристально наблюдал за мной, и судя по тому, как видимо поднималась его грудь, дышать размеренно ему становилось все труднее. - Очень вкусно, - в тишине проговорил я, и он, реагируя на голос, поднял на меня стекленеющий взгляд. - Ты хорошо готовишь, Холм. Собственный ресторан тебе отрывать пока рано, но в целом… Может, тебе какое-нибудь кулинарное шоу?.. Будешь там в фартуке что-нибудь... кремом начинять. Ты любишь... начинять кремом, Холм?.. Ммм?.. Он прочистил горло и снова смочил губы. - Ты наелся? - Ага, - нарочито беззаботно ответил я и улыбнулся как мог невинно, только что глазами не захлопал. - А десерт будет? - Ну-ка пошли, - хрипло сказал он, с силой вытягивая меня из-за стола. *** Он познакомился с соседями. Он знал их всех по именам, знал, у кого сколько детей, чем эти дети занимаются, у кого в прошлом месяце бесследно пропала кошка - “такая, знаешь, серая, с белым пятнышком на лбу - ты не видел?.. так жалко будет, если замерзнет, сейчас холодно, надеюсь, что ее все же кто-то подобрал”, знал, к кому приходят домой из социальной конторы, кто недавно заказал новую кухню в Икеа и какими цветами любит раскрашивать ногти на руках девочка десяти лет с синдромом Дауна, живущая вместе с родителями в угловой квартире на втором этаже. Он не просто знал их имена и фамилии, не просто мог соотнести надписи на почтовых ящиках с реальными людьми, не только помнил стандартный набор свойств и характеристик, он, кажется, был искренне заинтересован и принимал участие в их жизни: я понял это по тому, как лица очередных Ханны-Кнута-Нильса, которых я мимолетом встречал в общем холле или во дворе и которые до этого не отличал одно от другого, в тот самый момент, когда они произносили дежурную, в общем-то, фразу “Передавай дома привет”, вдруг озарялись теплой улыбкой. Я кивал, и благодарил, и улыбался в ответ, словно в этом была какая-то моя заслуга, и они кивали доброжелательно и заинтересованно, словно причастность к нему делала меня в их глазах кем-то особенным, кем-то стоящим разговора, кем-то интересным. Мне желали удачи на спектакле и спрашивали, как идут дела в школе, и маячат ли на горизонте новые интересные проекты. А потом неизменно передавали привет. “Спасибо, обязательно”, - повторял я с отменно сыгранной благодарностью, а на самом деле ревнуя, и, подходя к двери, напрягал ноздри, поскорее вбирая в себя просачивающуюся за неплотно пригнанными планками яркую нить его запаха - то чистого и свежего, то сладковато-пряного. Это был мой запах - только мой. Упругими бутонами невиданных экзотических цветов он распускался исключительно для меня, и никакие Нильсы-Ханны-Кнуты, будь они хоть трижды обходительны на общей лестнице, не могли довольствоваться большим, чем просто осознание того, что он теперь живет в одном с ними доме. Так думал я, проворачивая ключ в замке и сам себе улыбаясь - удовлетворенно и злорадно. А потом побыстрее захлопывал дверь на площадку - на всякий случай. Казалось, он все время был дома. Я видел и тающий снег на коврике у двери, и новые продукты в холодильнике, и почту, которую он доставал из ящика; он разговаривал по телефону с агентством, подтверждая встречи, и с матерью, ездил в ресторан и по каким-то другим делам, но удивительным образом каждый раз, как вечером я возвращался домой - он был там, во сколько бы я ни приходил, словно всегда знал, что я появлюсь в точно означенное время. И - о, да: оставлять его было тяжело. Уходить - физически: натягивать куртку и ботинки, оттягивать собачку замка, желать хорошего дня - с этим я справлялся. Уходить, точно зная, что скоро вернусь - это было, в общем, просто. Уходить, чтобы вернуться - в этом даже ощущалось какое-то острое мазохистское удовольствие, как бывает, когда вечером тяжелого и хлопотного дня вы садитесь на диван в гостиной и намеренно медлите лишнюю минуту - целую ненужную минуту, осознанно продлевая бурлящее жжение натертых мозолей, чтобы затем одним махом скинуть тесную и неудобную обувь и чуть ли не со слезами наслаждения размять ноющие ступни. Оставлять его эмоционально - вот как раз с этим, особенно первое время, у меня были гораздо большие трудности. Выходя из дома, оставлять его там, в стенах квартиры, за дверью - оставлять до вечера, а не уносить мысленно с собой, торопливо запихивая в карман его голос, запах, взгляд и удовлетворенно потом похлопывая по нему: мое, со мной, никуда от меня не денется, стоит протянуть руку - всегда мне доступно, никто не увидит, не найдет, не украдет. Мое. Он мой. Только мой. Не дойти утром до школы, а сосредоточиться на теме лекции. Не сказать ему “пока, до скорого”, а помнить, почему я сижу в читальном зале библиотеки вместо того, чтобы, жадно давясь, запихивать в себя его язык, его член, его пальцы. Не поцеловать на прощание, уже одетым, у двери, а слышать, что говорит Арнфинн, и понимать, почему он это говорит, и делать так, как он говорит, и знать, что лучше этой его школы, где мне то и дело доставались окрики и фигуральные пинки и затрещины, где мое чувство гордости и собственного достоинства каждый раз вырывалось с корнем, - лучше этой театральной казармы нет ничего, и работа с ним, уже во второй его постановке - это шанс, который редко выпадает начинающим актерам. Не надевать перчатки, чтобы скрывать его синие следы, а жить с ними, каждый момент, когда его не было рядом - видеть их и намеренно отводить взгляд. Впрочем, бывали дни, когда и физическое расстояние между нами ощущалось тяжкой ношей. Тогда я чувствовал, что раздражаюсь - на занятиях, в театре, в автобусе: плотно сжимая зубы, я размышлял о том, что прошел еще один день, который мы провели, занимаясь каждый своим делом, отдельно друг от друга, и хотя в этом не было, по большому счету, ничего странного или удивительного, все же слишком этот день был обыденным, слишком типичным, слишком, если хотите, будничным. Мне казалось, что, благодаря его неожиданному возникновению - или, скорее, возвращению в мою повседневность, эта самая повседневность должна коренным образом измениться - резко и безвозвратно. Теперь, когда он был рядом и когда составлял для меня само понятие дома, некоего безопасного угла, норы, гнезда, в которое я спешил вечерами, теперь, когда, каждый раз с затаенным удивлением, я по-прежнему обнаруживал его утром в своей постели - теперь, мне казалось, дни просто не могут быть похожи один на другой. Но - нет: чередой, один за другим, потянулись вторники, среды и четверги - обычные отрезки времени, заполненные беготней, лекциями, бутербродами на бегу, шорохом тяжелого занавеса по сцене, слабым кофе из автомата и плотным театральным гримом - на то, чтобы его снять уходило чуть ли не больше времени, чем на то, чтобы наложить. Мы посылали друг другу смс или звонили в перерывах, и я старался, как мог, дать ему понять, что каждую свободную минуту - каждый раз, как выдается пауза между занятиями, и каждый раз, как лучи театральных прожекторов ненадолго расслабляют стянутые на моих запястьях узлы - каждый раз я вспоминаю его, и думаю, как проходит его день, и надеюсь, что он не промочил ноги, и что совсем скоро его увижу. И он отвечал мне всегда - был ли в тот момент на встрече или где-то в другом месте, и я даже точно не знал, где, или на ходу, или в транспорте, но он отвечал: временами, если был совсем занят - коротко и по существу, но чаще более детально - смешливо, или практично, или с многоточием в конце, или с восклицательным знаком, или ставил смайлик. За этими символами, невинными на первый взгляд очертаниями рожиц или букв, за всеми шутками и подколами, которые он бросал мне в ответ, я легко угадывал нетерпение, сходное моему - зудящее, бьющееся неотступно даже не на кромке сознания, а совсем рядом, параллельно с мыслями и словами, которых в тот момент требовала от нас работа, учеба или люди вокруг. Все эти сообщения, призванные, в общем, показать только лишь то, что мы по-прежнему занимаем мысли друг друга - в строго отведенное для этого время, и нет - мы не обманывались на свой счет: в нашем случае эта поправка была решающей - все они позволяли нам держаться, не срываться в привычный круг, не замуровывать окна и двери квартиры, чтобы сидеть вдвоем в тишине и темноте, словно вампиры, питающиеся кровью друг друга. Они были словно доза, которую мы вкалывали друг другу частями, растягивая на день, разламывая себя на четвертинки и восьмерки, протягивая друг другу на самых кончиках пальцев - крошками, крупинками, строго отмеренными частицами, внимательно следя из-под полуприкрытых век, как другой слизывает их, оставляя на коже влажный мерцающий след, а потом услужливо поднося стакан апельсинового сока. Благодаря ей, этой каждодневной дозе, я находил в себе силы выходить из дома утром, успевать к началу занятий, понимать, что говорит преподаватель, а вечером - повторяя по кругу одно и то же снова и снова, добиваться того, чтобы Арнфинн посмотрел на меня поверх своих очков и, ничего не говоря, удовлетворенно хмыкнул. По какому-то негласному соглашению в этих смс мы почти никогда не затрагивали тему секса, не обменивались теми прозрачными и грязными намеками, которые были у нас в ходу раньше. Не то, чтобы сама идея секстинга была у нас табу или чем-то недозволенным - вовсе нет. Скорее она инстинктивно отвергалась нами как суррогат, как странное и неприятно царапающее напоминание о тех днях, когда, бездумно отдавая свое тело и сознание на произвол мобильной связи, озвучивая, что мы “могли бы” сделать или почувствовать, окажись в тот момент насаженными на члены друг друга, как стали бы стонать и кончали ли бы друг другу на грудь, спину или лицо, мы, не имея в запасе ничего лучше, безрезультатно старались удержать друг друга хотя бы таким нехитрым способом. Зато теперь, взамен секстинга, в моей жизни появились ананасы. Все началось с малого - с пиццы. В какой-то из дней он спросил меня, какую я хочу, и я, читая в это время главу по теории и только-только найдя более или менее понятную идею среди чудовищного нагромождения слов и помпезных сентенций, просто махнул рукой, мол, все равно. Через какое-то время, тихо ступая по полу, он принес мне кусок на тарелке, поставил передо мной на стол и бесшумно, стараясь не мешать, поцеловал в темечко. Не отрывая глаз от муравьями ползущих один за другим строчек на дисплее, я протянул руку, взял кусок и машинально отправил в рот. И как только первый кисло-сладкий кусок попал мне на зуб и, истекая соком, распластался по языку, в памяти мгновенно запорхали выцветшие, казалось, давно выброшенные в мусор, невесть откуда взявшиеся полароидные снимки нашей прошлой жизни: я вдруг вспомнил, как он ел ее раньше, эту пиццу - как я заказывал ее для него, и как мы ели ее ночью в постели, вернее ел он: жадно и торопливо, отрывая зубами большие неровные куски, стараясь быстрее унять голодные спазмы в желудке перед тем, как наброситься на меня. - Скажи мне, - я проглотил кусок вместе с каким-то болезненным комом в горле, подступившим совершенно не к месту и недопустимо для взрослого человека, так по-идиотски расчувствовавшегося из-за куска пиццы, - скажи, Холм, как же так получилось, что ты - такой весь из себя итальянец… Он фыркнул и, скользнув пальцами к моей шее, осторожно нажал, разминая затекшие мускулы. - … такой весь из себя синьор “здесь-делают-лучшую-пиццу-в-мире”, каждый раз... Я сделал короткую паузу, собираясь с силами - горло снова предательски сжалось от этого “каждый раз” - а потом продолжил, как ни в чем ни бывало: - … каждый раз заказываешь это отродье итальянской кухни?! Как это вообще возможно. Чтобы ты - и это... - Что я могу сказать… Я задрал голову и выжидающе посмотрел на него. Он склонился так, что волосы свободной волной упали мне на лицо, а потом поцеловал: сначала в лоб - легко и нежно, почти целомудренно, а затем в губы - сильнее, крепче, лизнул уголок. - … и на солнце бывают пятна. И, выпрямляясь, самодовольно поднял бровь и выпятил грудь. Я развернулся и осмотрел его с ног до головы нарочито скептично, снова полюбовался на смешливые огонечки, в этот раз нетерпеливо вспыхивающие на самой поверхности синевы. - Знаешь, тебе бы все же в театр, - проговорил я, изо всех сил стараясь не рассмеяться от его вида. - Нашли бы тебе роль… не знаю, принца какого-нибудь из сказки. Такого, знаешь… бестолкового, но ужасно при этом самодовольного. Как думаешь?.. Целовал бы себя в зеркале, оды бы хвалебные пел, а?.. Ты подумай, сразу не отказывайся… Я могу, если что, поспрашивать… Хочешь?.. Потом я поднес ко рту недоеденный кусок и, как мог невозмутимо, откусил снова. Он поднял глаза к потолку, пожевал губами, словно обдумывая это блестящее предложение и взвешивая варианты и перспективы, а потом, не говоря ни слова, вытащил из моих пальцев остаток, демонстративно запихал себе в рот, все так же молча подхватил тарелку и, глянув на меня с видом “вот так-то!”, задрал подбородок и прошествовал на кухню. - Эй! - расхохотался я ему вслед. - Я еще не закончил! - Очень жаль, - раздалось оттуда через какое-то время - видимо, когда он прожевал. - Потому что больше ты ничего не получишь! - Совсем ничего?.. - Ни самого маленького кусочка! Ни крошки! - Даже если я очень попрошу?.. В проеме немедленно возник его затылок и краешек уха, словно бы от кухни он пятился задом. - Ну не знаю - нарочито безразлично протянул он, недоверчиво выглядывая из-за угла. - Как попросишь? - Ну… Как ты любишь. Улыбка тут же потянула кончики его губ вверх, но он по-прежнему старательно держал лицо. - Что, прямо так?.. - Ну, - я кивнул. - Прямо так и прямо сейчас. В доказательство серьезности намерений я медленно выкатился в кресле на середину комнаты, подъехал к нему и встал на колени, одновременно протягивая руку и подтаскивая его ближе к себе за ремень. - Смотри-ка, - большим пальцем он провел по моим губам, чуть оттянул нижнюю и вытянул наружу ниточку слюны. - Какой прыткий. - Ага, - я тут же всосал его, забрал поглубже, закружил вокруг подушечки, одновременно вытаскивая пуговицу из петли на джинсах, зацепляя и вытягивая вниз собачку молнии. - За еду? - он глянул на меня сверху вниз, уже темно и жадно, инстинктивно расставляя ноги и то и дело смачивая губы. - О, да, - я стянул с него джинсы и накрыл пах рукой поверх белья, а потом потерся щекой, носом, подбородком, прихватил ртом - и он тут же сдавленно замычал. - За еду и… Затем вытащил член - уже отвердевший, упруго и нетерпеливо подрагивающий, распираемый кровью - и широко лизнул вверх. Он рвано вздохнул и подался навстречу. - … за еду и... Я высунул язык и дразняще закружил по налитой багровой головке, не заглатывая, а только выласкивая самый верх, мимолетно и жаляще касаясь самым кончиком языка раскрытого входа уретры. - … и ночлег… Наконец я взял член в рот и, придерживая языком, прошелся вверх-вниз по длине, оглаживая бурлящие под тонкой кожицей вены. Пару раз наделся поглубже, упер головку во внутреннюю поверхность щеки и потерся небом, а потом, словно опомнившись, прерывая его длинный, на выдохе, стон, резко выпустил ее изо рта: - Постой-ка, какой ночлег, это же моя квартира!.. И скидка на пиццу тоже на мой адрес, так что технически можно… Какое-то время он смотрел на меня непонимающе, пусто и потерянно, словно не в состоянии определить, где находится и что с ним происходит, а потом вдруг очнулся, нетерпеливо рыкнул и, не давая мне договорить, резко протянул руку, сжал волосы на затылке в кулак и, толкнув голову вперед, насадил обратно, одновременно подаваясь бедрами. Я медленно сцепил руки за спиной, плотно сжал вокруг него губы и, не опуская взгляда, стал ритмично двигаться по стволу, периодически задерживаясь наверху и вылизывая головку. Когда по гудящей пульсации члена я понял, что он уже совсем близко, что ему осталось буквально два-три самых сладких толчка, то снялся и на мгновение отстранился, оставаясь, однако, близко, слегка касаясь головки языком. Дождался, пока его взгляд приобретет хоть какую-то осмысленность и, по-прежнему держа руки за спиной, горячо зашептал: - Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... А потом взял снова. Он кончил, держась одной рукой за косяк и зажимая себе рот за костяшками другой. За мгновение до самого пика он запрокинул голову и захрипел, инстинктивно отодвигаясь - я вжал его глубже, и, надеваясь до упора, пропустил в самое горло и сглотнул. Несколько секунд он стоял, крупно дрожа и покачиваясь, со всхлипами забирая воздух: его все еще мотало на отливной волне оргазма, и ошалевшими и безумными глазами он смотрел в одну точку прямо перед собой. Постепенно взгляд его приобрел осмысленность, он “вернулся”, “увидел” меня, резко вдохнул и тут же упал на пол рядом и стал поспешно целовать мое лицо, собирая губами непроизвольные слезы и слюну, кружа руками по телу и стаскивая одежду. Остывшую пиццу он убрал потом в холодильник, а нам заказал новую. Когда я спросил его, что он собирается делать с холодной пиццей, он ответил, что Михай - тот, который приехал осенью на заработки из Румынии и собирает теперь пластиковые бутылки в нашем районе, у которого большая семья и совсем старенькая мама в крохотной деревеньке в стапятидесяти километрах от Бухареста, где нет работы и второй год подряд неурожай - Михай наверняка будет рад перекусить пиццей: “Если ее разогреть, она будет, в общем, вполне ничего, а кофе я ему в термос налью, у него есть маленький, я знаю”. А потом ананасы появились просто так, в банках. Однажды я открыл холодильник, и там они были, две упаковки по три. И одна начатая. И в морозилке тоже - замороженные. - Тебе не будет плохо? - спросил я, заглядывая в комнату. - А?.. Выудив очередной кусочек из банки с сахарным сиропом, он обернулся от телевизора в мою сторону. - Что ты сказал?.. - Ничего... Я смотрел на него несколько секунд - взлохмаченного, какого-то все еще слишком непривычно домашнего, в старой выцветшей футболке с растянутым воротом и неопознанными разводами сбоку, с застывшим на полпути лакомством в пальцах - смотрел, и губы сами собой разъезжались в стороны. - Ничего. Я подумал, может, нам ананасов купить консервированных, на десерт?.. - Я уже купил, - серьезно и с готовностью подтвердил он. - Но можно купить еще, если что. - Понятно, - я с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться. - Вкусно? - Ага, - он положил кусочек в рот, затем еще один и третий - и только потом радостно зажевал, одновременно протягивая мне банку. - Хочешь? Я покачал головой. - Не буду. - Почему? - Ну, вот я возьму, а ты потом погибнешь во цвете лет из-за нехватки ананаса в организме… Я не готов брать на себя такую ответственность. - Ты прав, - он удовлетворенно кивнул и снова подцепил ломтик. - И потом, тебе все равно ананас вредно… - Чего это мне вредно?! - Ну, говорят, он плохо влияет на связки… Потеряешь еще голос, что я Арнфинну скажу?! - развел он руками, а затем подытожил решительно, - в общем, тебе нельзя. И не проси. - То есть это потому, что ты заботишься о моем голосе… - Ага, - он усиленно закивал. - Поэтому. - … а не потому, что тебе банально жаль мне дурацких консервированных ананасов… - Нет, - замотал он головой облизнулся. - Не поэтому. И тут же нарочито подозрительным жестом спрятал банку за спину. Я рассмеялся - сам толком не зная, отчего - от его ли комичного вида, от самой глупой до парадоксальности ситуации или просто потому, что уже привык - привык смеяться вместе с ним. Или, может быть, оттого, что счастье все никак не заканчивалось - длилось и длилось, будто бы было бесконечным, словно бы я пил его за завтраком из какого-то бездонного непрозрачного стакана, добавлял маленькими зернышками подсластителя в кофе или снова и снова наматывал на вилку, чтобы под его мерцающим синим взглядом отправлять в рот, медленно пережевывать и, инстинктивно прикрывая глаза, с благодарностью глотать. Счастье не заканчивалось, и от этой мысли у меня просто закладывало уши. Я смотрел на него и смеялся, и он смеялся мне в ответ. - Иди, поцелуй меня, - он отставил банку и приглашающе развел руки. Я приблизился и слизнул с его губ блестящий сладкий сироп, разбавленный кислинкой. - Слушай, - пробормотал он, поднимая лицо мне навстречу, - давай заведем собаку? - В каком смысле?. - В прямом, - он прикрыл глаза и снова потянулся к моим губам. - Я подумал: животные в доме - это хорошо… - Холм, ты как-то вот иногда совсем не смешно шутишь... Он промычал что-то нечленораздельное. Я отстранился и озадаченно на него посмотрел. - Ты серьезно?! - Ну да, - кивнул он. - Маленькую какую-нибудь… - Холм… - … черно-белую… с носом таким… и хвостик… - Холм. - … маленькую, - он издал тихий звук, похожий на мурчание, и уткнулся мне в шею, мягко прихватил там губами, а потом стал водить языком у скулы. - Черно-белую… небольшую… ты и не заметишь… - Но... зачем?! Под его прикосновениями я машинально отводил подбородок и вытягивал шею, все больше опираясь на его плечи и привычно теряя ощущение реальности, надеясь только, что и в таком состоянии все же не дам ему уболтать себя на удава, мини-поросенка или гигантского кролика, или что там ему еще взбредет в голову. - Ну, - он незаметно оттянул ворот футболки, спускаясь ниже, осторожно и сладко всосал кожу в ямочке у самого основания шеи, - иметь домашнего любимца - это хорошо… Его можно баловать, научить давать лапу и кормить чем-нибудь вкусным… - Холм… - Ммм?.. - на секунду он остановился, и этой передышки мне, к счастью, хватило, чтобы более или менее прийти в себя. - У меня уже есть домашний любимец… - Нда?.. - Да, - я нащупал у колена консервную банку и, многозначительно поднимая брови, протянул ее ему. - Смотри-ка: и лапу давать не пришлось. Он фыркнул и демонстративно открыл рот. Я выудил несколько ломтиков и положил ему на язык. Как после этого я оказался на полу без одежды, захлебываясь ощущением его члена, заливающего меня изнутри раскаленным и вязким, я так и не смог понять. Появились ананасы, а потом, вдруг, ни с того, ни с сего - рождественская гирлянда. Одна-единственная, скромная, с еще нерасправленным проволочным хвостом, змейкой приползшая из Икеи - и когда он успел?.. - свернувшаяся клубком в какой-то стеклянной емкости в углу на подоконнике, подозрительно похожей на глубокую вазу оттуда же. Я пришел домой вечером, и они посмотрели на меня в две пары глаз - он и она, словно сговорившись изменить во мне что-то, заставить почувствовать нечто новое, добавить цвета в бело-синее пространство квартиры. Я глянул на змейку, потом на него, потом снова на нее и хмыкнул, и тогда он заговорщицки подмигнул ей и мягко мне улыбнулся. И с тех пор она копошилась там, эта змейка. Я не видел этого своими глазами, но мог поклясться, что иногда - пока я делал вид, что читаю, а на самом деле наблюдал за ним поверх монитора - иногда он опускал в стекло руку, менял воду в поилке и почесывал ее длинное гибкое тело, может быть даже - кормил какими-то особенно сочными воображаемыми мышами, и в благодарность за заботу, она быстрой лентой обвивалась вокруг его запястья и ласково потиралась о пальцы. Сытая и гладкая, она расцвечивала красно-желто-зеленым кусочек окна и небольшое пространство подоконника, и когда я шел домой через вечерний двор, сидела на подоконнике, словно ожидая, высматривая меня для него между темных снежных деревьев, а потом - и я снова мог поклясться, что именно так и было - давала какой-то только им двоим понятный сигнал. И входная дверь тут же клацала открывающимся замком - еще до того, как я успевал вытащить из кармана ключ. По вечерам, если от усталости я не засыпал еще за столом, он выключал верхний свет, оставляя только эту неяркую подсветку, единственное рождественское украшение, что у нас было, садился позади, смыкая ступни и подгибая колени, обнимал меня поперек груди - и тогда разноцветные пятна словно прыгали от окна прямо в его ладони - и прижимался губами к виску или затылку, изредка зарываясь носом в волосы и глубоко вдыхая. Покачиваясь внутри него, я дремал, исподволь коря себя за то, что даю ему в ответ слишком мало - меньше, чем он, вероятно, хотел, и - уж точно - заслуживал; что мне надо справляться лучше, успевать быстрее, проворнее балансировать между учебой и домом… что я уделял ему мало времени и еще даже не начинал думать о том, что подарить ему на рождество, и что с тех пор, как я переехал от родителей два с лишним года назад, я не помнил, чтобы когда-нибудь в доме появлялись клементины, а теперь, казалось, они были везде - оранжево и весело перекатывались в самых неожиданных местах - и что когда он чистил их для меня и протягивал, не глядя, если мы смотрели эпизод какого-то сериала, я готов был отдать все, что у меня было, лишь бы сидеть вот так вечно и брать губами пахучие дольки с его ладоней. *** Его вещи мы забрали в первую субботу. Я предложил заказать бюро перевозок, но он отчего-то отказался: махнул рукой и сказал, что справится сам. - Я помогу. - Да не нужно, зачем? - он улыбнулся. - Там немного всего: пару курток я уже перевез, одежду вот тоже… Шнуры всякие, лэптоп… Ну, и все. - И все? - я нахмурился. - А остальное? Он пожал плечами и оглянулся вокруг. - Тут не очень много места. - Ты прав, - вынужден был согласиться я, вслед за ним обозревая пространство. - Надо все-таки что-то делать с квартирой. - Пока не надо, - отозвался он тут же. - Пока давай… поживем так. Я улыбнулся, подошел ближе, обнял его и погладил по спине. Привычно втянул ноздрями запах. - Давай. Давай поживем так. Я, ты, и твои длинные ножищи... Он хмыкнул и обвил меня руками, покачал из стороны в сторону. - Не таких уж они и длинные... Теперь хмыкнул я. - Закажешь нам что-нибудь, пока я съезжу?.. - Нет, - я снова подставил лицо под его губы. - Нет?.. - Купим по дороге, - сказал я. - Я поеду с тобой. - Тебе необязательно, - начал он, но я тут же его прервал. - Необязательно. Но я хочу - с тобой. Он немного помолчал, подышал мне в лоб, отчего на коже сразу образовалось теплое облако, а потом я услышал, как он улыбнулся: - Хорошо. - Хорошо, - я сжал руки вокруг него в замок. - Что ты хочешь на ужин? - Не знаю… Может, кебаб?.. “Стамбул” здесь рядом***. - Давай. - Или, - он вдруг спохватился, чуть откинул голову и заглянул мне в глаза, - может, ты хочешь что-то особенное?.. Можем поехать в ресторан - как хочешь. - В какой? - Не знаю, - он улыбнулся мне открыто и счастливо, брызнул прохладными синими пятнами на веки и скулы. - В какой захочешь. Вдруг тебе хочется праздника - просто так, без повода? Мы всегда можем его устроить... Я улыбнулся ему в ответ, вплел пальцы в волосы и притянул к себе голову. Когда он снова поцеловал меня - в уже бессчетный раз за этот день - я ответил: - Нет, не хочется. У нас с тобой… Оставив одну руку у меня на поясе, другую он положил мне на лицо, как делал всегда, еще со времен съемок, и осторожно подушечками потер кожу на щеке и у самого глаза. - У нас с тобой раньше были только праздники - каждый раз, как мы виделись. Каждый раз - редкий праздник. Я… Я помедлил, подыскивая нужные слова, стараясь облечь в правильные фразы и выражения то, что чувствовал. Искренность, тем более спонтанная, всегда давалась мне нелегко, а уж теперь, под его обволакивающим теплым взглядом - и подавно: я видел, что он ждет и, может быть, недоумевает - видел и терялся, толком не понимая, как дать определение собственным ощущениям. - … я как-то устал от праздников, понимаешь? - я поднял на него взгляд. - Я больше не хочу пока… я хочу будней. С тобой - у нас их раньше не было, будней. Были только… Я снова помедлил, мимолетно глянул на потолок, словно в поисках подсказки. - … сраные красные дни календаря. Он громко фыркнул и расхохотался. - Люблю, когда ты даешь определения понятиям. - Правда? - глядя на него, я с облегчением засмеялся тоже. - Да. У тебя отлично получается... Он подтянул меня за шлевки джинсов, а потом, по-прежнему посмеиваясь, стал короткими быстрыми поцелуями покрывать щеки, нос, губы: - Какой… ты… все-таки у меня… сентиментальный… и… ранимый… котеночек… - Да пошел ты, - я тщетно пытался вывернуться из его цепких пальцев, втягивая шею, жмурясь под щекотными прикосновениями и тут же подставляя лицо снова. - Сам такой! Ты посмотри на себя, из тебя же мелодрама так и прет!.. - Ага, - он на секунду оторвался и многозначительно поднял бровь. - И этим я горжусь! Я смотрел на него какое-то время - снова смотрел, не в силах отвести взгляда: на улыбку, искристые глаза, на его лицо - лицо, которое я любил больше всего на свете, которое знал наощупь до мельчайших деталей и которое всегда было передо мной - его улыбающееся лицо. - Тяга к мелодраме, - веско сказал я затем, - это признак надвигающейся старости… Он снова фыркнул, а я продолжил. - Поехали. Я куплю тебе в “Стамбуле” фалафель. Они их мягкими делают, как раз для таких, как ты… чтобы жевать было легче. - Ах ты! - Поедем, - смеясь, повторил я и кивнул в сторону двери, давая понять, что пора двигаться. - И, пока не закрылась polet, можно взять еще пиво - получше. Ну, или вина тебе... эстет ты хренов. - Вот как?! У нас все же есть какой-то повод для праздника?.. - О господи, - я закатил глаза, и он предсказуемо заулыбался. - Ну хорошо, хорошо… Праздник - так праздник. Ну, вот, например… ты ключи сделал? - Ага, - он похлопал по карману ладонью. - Ну, вот, это и отпразднуем. - Ты считаешь это достаточным поводом для праздника? - он тут же замурлыкал низким вкрадчивым голосом и снова, на удивление юрко, зацепился пальцами за шлевки джинс и потянул меня к себе. - Ну да, почему бы нет?.. - В таком случае, как-то ты мог бы обставить это по-другому, более торжественно, - нарочито укоризненно пробормотал он, поминутно фыркая мне в губы. - Это как же?.. Положить их в бархатную коробочку и припасть на колено?! Он резко отстранился и посмотрел на меня с искренним изумлением. - Иногда, знаешь, я совсем не представляю, что творится у тебя в голове… - Поверь мне, - проникновенно ответил я, - это к лучшему. А потом добавил, глядя на его счастливое лицо и безотчетно улыбаясь: - Поехали, Золушка, соберем все твои лохмотья и перевезем в хрустальный замок. - Поехали, - он кокетливо захлопал глазами и, не сдержавшись, прыснул. *** - А где все? - я растерянно оглянулся посреди почти пустой и явно нежилой квартиры. - Где все твои вещи? - Ну, - он пожал плечами. - Мебели было немного, я оставил только шкаф, кровать и так, по мелочи… а остальное Матиас забрал. - Ну, хорошо, - я посмотрел на него озадаченно, - а все остальное? - Все остальное… Он дошел до окна, зачем-то выглянул из него, а потом развернулся ко мне и улыбнулся. - … все остальное на складе. - В смысле? - я непроизвольно нахмурился. - На складе, - повторил он. - В коробках, еще… еще с того раза. - Да, но... - начал я и тут же осекся. - И ты так до сих пор ничего и не забрал?.. - Нет, - он мотнул головой, а потом развел руками. - Как-то не пришлось, то времени не было, то незачем… я не знал, как сложится… мы с тобой… мы не знали, и... Я подошел ближе и взял его за руку. - Давай поедем заберем это все. Все те твои коробки? Давай? Прямо сейчас? Он снова улыбнулся, переплел пальцы с моими, ласково потер кожу на тыльной стороне ладони. - Давай не сегодня… Я вот сейчас возьму по мелочи, что унесем - тут немного, на самом деле, а потом поедем поедим?.. - Как скажешь, - я кивнул. - Как тебе будет удобно… - Да, так, пожалуй, будет лучше, - он снова оглянулся, видимо, решать, с чего начать. - А коробки - я закажу доставку. - Хорошо. - Мы не так много виделись за эти дни, - он снова вернулся ко мне теплым улыбчивым взглядом. - Давай не будем тратить этот вечер на переезд, давай поедем ужинать и поговорим… ты мне все расскажешь. - Что? - я улыбнулся. - Что тебе рассказать? - Все, - он слегка кивнул, словно подтверждая собственные слова, и привычным жестом притянул меня к себе. - Все на свете. - Это может занять время, - я напустил на лицо глубокомысленное и озабоченное выражение. - С чего ты предлагаешь начать? - С самого начала, - торжественно отозвался он, склоняясь надо мной и легко приоткрывая мне губы своими. - С буквы “А” и далее по алфавиту. Я буду очень долго жевать свой фалафель... С тех пор в квартире появились его вещи, и, разложив их по шкафам и ящикам - сначала ровно и чинно, а потом, когда ему надоело играть благоразумность - просто распихивая, где находился свободный угол - вместе с ними он окончательно нашел и свое место в нашем доме. **** Он был… непривычно разным, всегда разным - и, в то же самое время, всегда собой. В нашей вселенной он не носил масок, не укладывал волосы, не говорил фраз, которых от него ждали, не принимал выверенных поз и задумчиво-мечтательных выражений лица, которые так любила камера и фальшь которых я чувствовал с первой секунды. В разные периоды времени я видел его разным: уверенным в себе перед объективами и на красной дорожке, смеющимся чьей-то дурацкой шутке - из вечного стремления всем угодить и никого не обидеть или потому, что так было лучше для дела - серьезно рассуждающим на тему развития норвежского кино, его перспектив и задач, в интервью, на фотоколлах, на площадке. На первых порах, когда мы только узнавали друг друга, я с любопытством открывал для себя эти зачастую противоречивые грани, каждый раз гадая, какая из них является настоящей, подлинной, а какие - всего лишь его бесконечным отражением в зеркальных вселенных нашего тогдашнего успеха. Я видел его разным, но все время словно только частью, углом, будто только одна его сторона была развернута ко мне в определенный момент: вот он - восходящая звезда, вот - Эвен, вот - наклонив голову, внимательно слушает кого-то, вот - лучится успехом, вот - рассказывает об отце… … вот ему, кажется, сто лет, а вот - пять… закрыт, насторожен, пожимает плечами, заинтересован… вот он рационален, вот - смеется, и вот - ему больно, вот - одну за другой нервно прикуривает сигареты, и маленький огонек зажигалки видимо дрожит на морозном ветру, а вот - жмурится и подставляет лицо мелким поцелуям Наны... … вот смотрит на меня темно и хищно и, словно на аркане, подтягивает к себе, жадно кусает кожу, опаляет дыханием и насаживает на свой член, держа меня за бедра так, чтобы я не мог увернуться… ... а вот... вот его голова лежит на моих коленях, и ему отчего-то страшно, и он смотрит на меня настороженно и опасливо, и крепко держит за руку. Все эти стороны его натуры, по понятным причинам являвшиеся мне раньше исключительно по отдельности, теперь сплелись воедино, оттенили и добавили друг друга. Теперь, когда я знал его лучше, или, вернее, учился узнавать, он вдруг показался мне во всем разнообразии несочетаемых элементов, которые, тем не менее, были точно подогнаны друг другу по форме и оттенку, как квадратики мозаики или стекляшки калейдоскопа. Он разбирался в сортах вина и точно знал, какой сыр следует к ним подавать - и руками ел консервированные ананасы из банки. Уверенно и спокойно переключал передачи на скорости за сто, отлично маневрировал в плотном потоке городского движения - и боялся повернуть неустойчивый подсвечник. Говорил по-итальянски чисто и свободно, а по-английски - с акцентом. Слушал какие-то научные подкасты и застывал в оцепенелом изумлении, с занесенной на полпути ко рту пригоршней попкорна, когда - в очередной раз - пересматривал эпизоды “Странных дел”. Он неплохо готовил, не сказать, чтобы как-то особенно изысканно - скорее просто и сытно, и это все, что мне было нужно после долгого дня. Он четко знал, что необходимо для приготовления того или иного блюда - какие ингредиенты и кухонные приспособления, но от него неизменно ускользало, в каких ящиках или шкафах они “живут”. Однажды я нашел банку с молотым перцем, бутылку оливкового масла и яйцерезку в самом нижнем ящике у пола - там, куда сбрасывались пустые пластиковые пакеты из супермаркета. Я смотрел на них какое-то время удивленно, недоумевая, как они могли туда попасть, а потом просто переложил и переставил на привычные места. Однако этим дело не закончилось: вещи стали исчезать и находиться совершенно непредвиденно, там, где я и подумать не мог. Впрочем, он сам, если вдруг ему была необходима, к примеру, давилка для чеснока, всегда знал, где искать беглянку, и безошибочно угадывал ее где-то в самой глубине навесного шкафчика, где я раньше хранил пакетики с лапшой быстрого приготовления и хлопья для завтрака - впрочем, после того, как он прочно обосновался на нашей кухне, этих незамысловатых суррогатов, составлявших в прошлом чуть ли не основу моей диеты, я больше не видел. Он заглядывал вглубь и легко находил ее там - чеснокодавилку, и - я видел это собственными глазами! - заговорщицки подмигивал ей, будто бы между ними был некий секрет, будто бы они играли в какую-то игру - в прятки или что-то вроде того… а она - она, в восторге от того, что он ее наконец нашел, радостно прыгала ему в руки. Он мимолетно поглаживал ее металлический корпус, осторожно покачивал, словно успокаивая, а потом - когда решал, что для этого пришло время - плавно и сильно надавливал на ручки. Тогда она кричала и задыхалась в его пальцах, и, изгибаясь, выдавливала из себя влажную поблескивающую мякоть. Он чуть шевелил пальцами, меняя положение, давая ей секундную передышку, выласкивая взмокшую металлическую поверхность, а потом резким движением надавливал снова, и она опять срывалась на громкий протяжный стон, отдавая ему свое нутро до конца, выдаивая себя для него, а потом расслабленно обмякая в его ладонях - и я, под его насмешливым взглядом, отталкивал тогда учебник и с пылающим лицом спешил в ванную. Иногда он оставался на кухне, но, как правило, через минуту-другую стучал в дверь. Я открывал, и тогда он, в мгновение ока перевоплотившийся из травоядного в хищное, нападал сразу от порога, без предисловий и прелюдии стаскивая с меня домашние брюки или джинсы, раздвигая бедром колени и обхватывая член, и через секунду я уже насаживался на него, запрокинув голову и хрипя, упираясь ходящими в локтях руками на работающую на отжим стиральную машину, а затем, последним взмахом сметая на пол насадки для зубной щетки и мыльный диспенсер, толчком выбрасывал сперму на кафель. Он добирал свое и, восхитительно дрожа, кончал вслед, а потом обхватывал меня поперек груди и держал так, рвано дыша и едва слышно всхлипывая за набирающей обороты машиной. Я опирался спиной и сжимался вокруг его все еще слишком чувствительного члена, пытаясь хотя бы чуть-чуть продлить сладкое ощущение заполненности им, ощущение его внутри. Он негромко шипел, с каждым сокращением мышц непроизвольно стискивая руку на моей груди, но по-прежнему оставался внутри. От его пальцев исходил легкий аромат трав, чеснока, каких-то специй, горячего томатного соуса и оливкового масла, и именно это, вместе с гулом работающей машины, хоть и было прямой противоположностью романтической обстановке, в которой психологи рекомендуют заниматься сексом живущим вместе парам, тем не менее, наполняло меня счастьем и покоем. А иногда мы не доходили до ванной. Иногда он начинал готовить что-то, я искал в сети заданный материал для завтрашнего занятия, мы говорили о мелочах - о том, как прошел день, и что ожидается завтра, а потом я с удивлением обнаруживал себя лежащим плашмя на истошно скрипящем кухонном столе, под таранящими ударами его бедер. Одной рукой я цеплялся за край столешницы так, что потом сводило пальцы, а другой слепо шарил то по поверхности, сбрасывая на пол ручки, листы и телефон - после первого раза пришлось приобрести противоударный чехол и укрепитель на дисплей - то сзади, ежесекундно соскальзывая, но все равно стараясь ухватиться за него и ощущая, как напрягаются мышцы его бедер под моими ладонями. Он ложился сверху и переплетал мои пальцы со своими, подтягивал их к плечам и фиксировал так, накрывая меня полностью своим телом, словно термонакидкой, обдавая влажным жаром спину и утробно рыча, кусая загривок в тот момент, когда его член начинал распирающе и оглушительно пульсировать у меня внутри. Секс стал… тише. Кричать, срывая голос, оправдывая стереотип “той самой” гей-пары, предлагая воображению соседей наши распластанные друг под другом тела - раздавленное живое мясо, потрескивающее короткими разрядами прикосновений - этого ни ему, ни мне не хотелось. Не хотелось отводить взгляд следующим утром, размышляя, слышала ли Марит с первого этажа, как корежило мою плоть сегодня ночью, когда, крепко удерживая мои бедра, горячим языком он вылизывал меня сзади, или когда закидывал мои ноги себе на плечи и растянутыми сильными движениями входил так глубоко, что, казалось, прошивал насквозь, до самого горла. Я кусал подушку и зажимал ему рот рукой. Он припадал к моим пальцам сухим, словно израненным ртом, глотая собственный крик, давясь им, но не выпуская наружу ничего сильнее плотного, густого мычания, лишь изредка забываясь и впиваясь в кожу клыками. Я не отдергивал руки: эта странная боль, как и полузадушенные звуки, которые он издавал, и застывший в каком-то безумном, всепоглощающем наслаждении, взгляд, словно всасывающий меня в самое нутро его зрачков, сжатых перед самым концом в концентрированные сгустки искрящей плазмы, эта необходимость быть тише, таиться от внешнего мира, ограничивать себя до изнеможения сладким “нельзя” - она возбуждала еще больше, разгоняла сполохи перед глазами до максимальной скорости, закручивала вихри внизу живота в тугие вибрирующие спирали. Кончать одновременно - нам пришлось учиться этому снова. Настраиваться друг на друга, безошибочно определять мельчайшие предвестники чужого оргазма за вспышками собственных разрывающих спазмов, останавливать свое тело, под восторженный визг свистка неуправляемо несущееся по рельсам в пропасть, тормозить у самого края и дожидаться друг друга - на это понадобилось время. И хотя это было невероятно: зажимать друг другу рты или наоборот, распахивать их в безмолвном крике, вдавливаясь лоб-в-лоб или смотря друг на друга с расстояния шалым слепым взглядом, и чувствовать, как оба члена одновременно бухают толчками, а потом взрываются в один и тот же момент, заливая тела и смешивая сперму воедино - хотя это было невероятно и непередаваемо, все же, к своему собственному удивлению, эмоционально я получал чуть ли не большее удовольствие, доходя до оргазма до него, за совсем небольшое время, за минуты или, может быть, даже секунды, за которые хотя бы немного приходил в себя и возвращался в то состояние, когда мог даже не столько видеть, сколько наблюдать за ним. Наблюдать, как темно и завороженно блестят его глаза, как меняются черты, как они искажаются, как он сводит брови, как на лбу, среди бисерин пота, выступает набухшая вена, как перед самым концом он словно взмывает надо мной, над кроватью, над спящим черно-белым городом - взмывает и тут же вспыхивает: ослепительно ярко, неуправляемо, то красным фосфором чиркнутой о терку для зажигания спички, то каким-то мерцающе-зеленым, словно все галактики внутри него вдруг наталкиваются друг на друга; как выламывает его тело и как мгновенно лопаются зрачки - взрываются по центру и раскалываются на миллионы черных осколков, а затем, через самую короткую долю секунды, безвозвратно затапливая нашу вселенную, открытой плотиной прорывается синева. Слишком чувствительное после разрядки тело саднило, и эти минута или полторы в физическом плане были, может, не самыми приятными и где-то даже болезненными, но эта боль, как и при самом первом его проникновении, была острым удовольствием сама по себе: боль от его вторжения в мое нутро приносила мне невообразимый эмоциональный оргазм как раз в тот момент, когда он достигал своего пика, и эту боль я не променял бы ни на что другое. А потом мы лежали, прижимаясь друг другу, как кошки в заброшенном подвале - лапами, брюхом, мордами, носами и, засыпая, старались не шевелиться, не выпускать тепла и не тревожить друг друга. Иногда, если я разворачивался к нему лицом, он дул мне на лоб - тихо и нежно, почти невесомо, не решаясь лишний раз дотрагиваться до меня, чтобы ненароком не разбудить, если назавтра мне нужно было рано вставать к занятиям. Я чувствовал этот теплый воздух: он переползал со лба на веки, а потом дальше, к губам, и устраивался там на ночлег - чувствовал и, расслабленно вздыхая сам, постепенно все глубже проваливался в сон, успевая только в тысячный раз подумать, насколько все же невероятно и необъяснимо то, что он все еще здесь, со мной, лежит в моей постели и тихонько дует мне на лоб. Или, если я вдруг отчего-то не мог уснуть - хоть я и старался не ворочаться и вообще шевелиться поменьше, он каким-то образом все равно чувствовал это: тихо вставал с кровати и приносил мне из кухни теплой воды - как южное море в стакане, как летний дождь или сок молодых весенних побегов, а потом, дождавшись, пока я отдам ему стакан и терпеливо переступая в это время босыми ступнями по холодному полу, снова ложился рядом и, притягивая меня к себе, вполголоса убаюкивающе рассказывал что-то: очередной подкаст, который он слушал в машине, пока стоял в пробке на шоссе, или как они с матерью однажды летом целую неделю провели на кемпинге в южной Швеции, мимо которого каждый день проезжал фургончик с мороженым и где в озере к нему присосалась “вот такущая пиявка”; или что встретил сегодня во дворе Эмилию, ту самую маленькую девочку с синдромом Дауна, живущую по соседству, и что они так славно поболтали, и Эмилии очень хотелось бы как-нибудь попасть в театр, и именно за сцену, и “ тогда я сказал ей, что я знаю одного невероятного, потрясающе талантливого актера, который, может быть, возьмет ее как-нибудь с собой… и, знаешь, она так обрадовалась, так заулыбалась, так загорелась… теперь она тоже хочет быть актрисой, представляешь?.. я подумал, если поспрашивать, наверняка, есть какие-то детские постановки, в которых она могла принимать участие, как ты думаешь?.. мама передавала тебе привет, она зовет нас ужинать на следующей неделе, а у Матиаса новая девушка - смешная такая, пирсинг на губе и эти, как их… такие большие в ушах… штуки… а ты спи. Тебе завтра рано, к восьми… хорошо, что нет спектакля или репетиции вечером… хочешь, пойдем куда-нибудь?.. можно съездить к Эйнару, ты давно его не видел, он все время спрашивает, как твои дела… говорит, купил новую рубашку и галстук специально, чтобы посмотреть на тебя в театре… спи… или, если хочешь, придешь домой днем и отдыхай… я люблю тебя, не забывай об этом... забыл сказать, что у меня завтра встреча - Лене договорилась, какая-то маленькая студия, я толком даже и не понял, что им нужно… хочешь, я сделаю яичницу на завтрак? я смотрел прогноз погоды, обещают, что температура упадет еще ниже… или тосты?.. спи, ты спишь?.. спи… иногда мне по-прежнему кажется все это таким нереальным, знаешь?.. трудно поверить… напиши мне завтра, как будет время… напишешь?.. я люблю тебя”. Я мычал что-то в полусне и глубже зарывался в его руки, и тогда он обвивал меня ими плотнее, прижимая к груди, как взрослый ребенка и одновременно как ребенок взрослого. Это поражало меня, пожалуй, больше всего: в нем невероятным образом уживались взрослый - принимающий ответственные решения, с прагматичными суждениями, с болезненным опытом и уже, кажется побелевшими, но все равно выпукло и скользко выступающими над кожей шрамами, нанесенными другими людьми и им самим, со страхами, с расплывчатыми планами на будущее, с отчаянным поиском своего места и сомнениями в правильности выбранной професии - со всем этим букетом неудовлетворенных желаний и выдаваемых за эти желания планов, который нам торжественно вручает жизнь, пинком выбрасывая из детства… этот взрослый уже человек и ребенок - доверчивый, даже где-то наивный, с радостным удивлением взирающий на мир, хохочущий и озорной, рукой, измазанной в мороженом и морском песке, отодвигающий с лица отросшие за лето волосы или, упоенно высунув язык, колотящий молотком по пряничному домику после рождества и засовывающий потом всех мармеладных человечков в рот одновременно. Иногда он уверенно рассказывал мне нашу жизнь, как он видит ее, на несколько лет вперед, с практическими деталями, которые никогда даже не приходили мне в голову, а иногда я заглядывал в его глаза и видел там крохотного мальчика в полосатой шапочке с помпоном****, потерянного в синем городе, среди сотен прохожих, под синим небом и синим солнцем шагающих по своим делам, держащих в руках синие кофейные стаканчики, прижимающих к уху синие телефоны или катящих синие велосипеды - мальчика, выглядывающего из-за угла синего здания почты между синих деревьев, рядом с синей остановкой автобуса, ходящего по синему маршруту, и синих уличных фонарей, робко улыбающегося в надежде, что настанет день, и кто-то увидит его, разглядит его самого и его любимые книжки среди этой бесконечной синевы. Что кто-то, вооружившись лупой, специально станет его искать - маленького потерянного мальчика с самыми синими на свете глазами. Временами он казался мне стариком - седым и мудрым, созерцающим жизнь с пониманием и умиротворенным спокойствием, находящим со всеми общий язык, всеми любимым и принимаемым в каждом доме. А временами - подростком, привыкшим плакать под водой, чтобы этого никто не видел. Он выбивал из меня дыхание, в постели разгоняя мое сердце до космической скорости, и он же знал, во сколько утром идет мой автобус - самый последний, на который я мог сесть, чтобы не опоздать на занятия. Дурашливо и смешливо он имитировал каких-нибудь мультяшных героев - и он же - и я никогда не успевал заметить, когда именно это происходило - он же засовывал в мои ботинки пластиковые корпусы электрической сушилки, которые я потом с немалым удивлением вытаскивал за провод. Иногда он четко знал наперед, что я отвечу на тот или иной его вопрос и ждал поэтому только из вежливости, из нежелания показаться слишком напористым, а иногда мне казалось, что он наблюдал за мной - за моими жестами и интонациями, словно раскладывая их для себя по каким-то неведомым мне категориям. В такие моменты я ощущал себя улиткой с мягким неповоротливым телом и громоздким домиком - он брал меня на ладонь, подносил к лицу и с чистым детским восхищением рассматривал, изредка осторожно касаясь самым кончиком пальца скользких рожек и завитков раковины. Он топил меня в нежности, и я задыхался, барахтался в ней, беззащитно болтая руками по сторонам, но не делая никаких попыток высвободиться - и он же, засыпая, резко вздрагивал и тут же, словно в забытьи, защищаясь от невидимых монстров, инстинктивно стискивал под одеялом мою руку. Иногда, особенно первое время, я просыпался ночью или ранним утром, задолго до сигнала будильника, и сквозь дремоту смотрел в полумраке на его лицо. В такие моменты я видел, что он спал беспокойно: то тревожно хмурился и сжимал зубы, и тогда его глаза бегали под закрытыми веками, а иногда улыбался чему-то и глубоко и расслабленно вздыхал. Если бы я мог, - думал я тогда, - если бы могли оба, то остались бы навечно в этой кровати. Снова задернули бы шторы и закрыли двери, отпирая замок только службе доставки продуктов: я заказывал бы ему ананасы, роллы без авокадо и все, что он любит, а взамен... взамен я слизывал бы с кончиков его пальцев блестящую синеву, и этого мне вполне было бы достаточно. Но я не мог. Мы не могли. Вместо этого мы слепо протягивали руки вперед, отчаянно пытаясь нащупать доселе неизвестную грань между правильным и безрассудно-желаемым, между “я понимаю, что будет лучше взять несколько дополнительных часов с преподавателем” и “обними меня сейчас, я не хочу никуда идти”. И да, я знал, что найти эту грань, этот баланс будет сложно. Впустить в себя другие помыслы, запахи и звуки - именно на это уходила большая часть моей дневной энергии. И все равно: каждый раз вечером он моментально наполнял меня собой заново, стоило мне только повернуть ключ в замке. Нам нужно было постоянно расставаться, чтобы продолжать быть вместе и не выпотрошить при этом себя и друг друга. Это было самое странное, дикое и одновременно правильное, что я когда-либо понимал. *** Иногда я нажимал на кнопку домофона, а иногда открывал дверь сам, иногда он готовил что-то к ужину, а иногда снимал крышки с одноразовых ресторанных контейнеров, иногда с воодушевлением рассказывал об очередной перспективной встрече, устроенной агентством, а иногда морщился и разочарованно пожимал плечами - и тогда я обнимал его и гладил по спине. Иногда мы смотрели кино, а иногда вместе чистили зубы, едва умещаясь в зеркале над мойкой и капая белой пеной на раковину и вокруг. Иногда мы занимались сексом: внезапно, посреди разбросанной одежды или, наоборот, едва приспустив ее - на полу, у входной двери, на столе. Как-то он приготовил болоньезе на ужин, и я в шутку попросил его меня покормить. Ни слова не говоря, он зачерпнул теплый мясной соус пальцами, и этого зрелища мне хватило, чтобы в то же мгновение добровольно сунуть шею в свернутый петлей бикфордов шнур возбуждения и тут же выбить из-под собственных ног опору: дальше я жадно вылизывал его ладони и пальцы, неотрывно глядя вглубь обезумевшей синевы и лихорадочно шаря руками по его телу, а потом, когда все закончилось, он огляделся вокруг, на заляпанные красным пол и стены, и глубокомысленно заметил, что отныне придется готовить исключительно на сливках, чтобы легче было потом отмывать, и все же покупать не обычное средство для чистки, а именно против устойчивых жирных пятен. Иногда мы падали на пол на кухне или в коридоре - где придется, и, не разбирая, лихорадочно впивались в свои и чужие плечи, бедра и животы. Иногда, прикованные к кровати и к телу рядом, двигались медленно и растянуто, ощущая себя заложниками друг друга и этого невыносимого удовольствия. А иногда мы просто спали. Мы вдруг обнаружили это доселе совершенно незнакомое нам удовольствие: спать рядом друг с другом, прижимаясь тесно, грея друг другу ноги, обвиваясь вокруг, словно зимующие в гнезде змеи. Я не знал, что можно просто спать. Ни у меня одного, ни уж тем более у нас - у тех нас - не было на это ни времени, ни желания. Тогда сама идея пассивного лежания в постели казалась преступной: так бездарно тратить часы, которые мы буквально вырывали - у жизни и друг у друга - казалось нам достойным самого сурового наказания - наказания осознанием упущенной возможности. Оргазм за огразмом, все сильнее и изощреннее - это была какая-то странная гонка, в которой мы добровольно и с упоением принимали участие, какой-то дикий марафон, где не было ни финиша, ни перехода на следующий этап. Мы бежали и бежали, спотыкались и, теряя дыхание, бежали снова - вперед и вперед, и никому из нас не приходило в голову, что в заведомо проигрышной гонке за иллюзией счастливого исхода мы бежим каждый сам за себя, каждый по своей дорожке, в бесконечной и безразличной пустоте; что, кроме нас самих, некому больше стоять вдоль трассы с бутылкой воды, некому протягивать ее нам, чтобы мы могли утолить жажду или под обжигающим знойным солнцем лить прозрачную влагу на голову. Так что, когда мы достигли черты, внутри нас, кажется, не осталось и капли влаги. Неудивительно, что, когда время вышло, мы упали замертво и никто из нас не был в состоянии поддержать другого. Я не знал, что можно просто спать - спать, а не падать в небытие после оргазма, чтобы сил едва хватало на то, чтобы ладонью стереть с себя сперму и закинуть на него ногу и вжаться плотнее; я не знал, что это нормально - просто спать и понятия не имел, что можно спать днем. Такого не было никогда и априори не могло произойти. Когда он в первый раз потянул меня в кровать где-то во второй половине дня субботы, я с готовностью стащил с него футболку - он засмеялся этому моему энтузиазму, как мне показалось, немного приглушенно, словно успокаивающе и по-домашнему, но в тот момент я выбрал это проигнорировать. Я толкнул его на постель, привычно проходясь руками по телу и, словно мимоходом, задевая соски, прилизываясь, присасываясь к чувствительным участкам прямо под скулой и на шее - и тогда он вдруг - и это явилось для меня полной неожиданностью - не выгнулся и не стал с шумом втягивать воздух сквозь зубы, как делал это обычно, реагируя на мои прикосновения. Он осторожно перехватил мои руки и уложил их себе на грудь, а потом прижал ладонью. - Давай отдохнем немного?.. - Давай, - я игриво поднял бровь и снова потянулся к нему губами, оставил несколько поцелуев у плеч, на груди, лизнул сосок и стал спускаться вниз. - Подожди… Он едва заметно отодвинулся, буквально на несколько миллиметров, и я тут же непроизвольно застыл, завис над ним, пораженный осознанием того, что здесь и сейчас, в нашей постели, он намеренно уходит от моих прикосновений. Он слегка подтянул меня выше и снова уложил рядом с собой. Затем пробрался пальцами в волосы и слегка помассировал затылок. - Что-то не так? Что-то случилось? - спросил я, тревожно вглядываясь в него и лихорадочно перебирая в голове события дня: у него что-то произошло? я чем-то обидел его? я что-то упустил? - Нет, - он мягко улыбнулся. - Все хорошо… Все так хорошо, что лучше и быть не может. Но давай просто... Со своей подушки я настороженно вглядывался в его лицо, все еще подозрительно выискивая признаки возможного недовольства - может быть, я был где-то излишне саркастичен и сам не заметил, как расстроил его? может быть, какая-то моя реплика, брошенная вскользь, занозой засела у него внутри?.. или усталости - за своим собственным расписанием я не разглядел, что он истощил свои запасы силы и уверенности: помимо не слишком гладко продвигающегося поиска новой работы и неизбежных по этому поводу волнений и стресса, ему пришлось, по крайней мере, на этом этапе взять на себя большую часть бытовых забот, а я, поглощенный учебой и театром, просто не заметил того момента, когда синева стала мелеть и терять кристальную прозрачность?... или недомогания - может быть, у него что-то болит? может, он плохо себя чувствует - и уже давно?.. он недавно споткнулся и упал на лестнице, когда помогал соседям втащить на последний этаж стиральную машину, так что теперь на его спине переливался всеми цветами большой синяк - может, в этом все дело?.. Долгие секунды я настороженно вглядывался в него, пальцами машинально ощупывая его тело под одеялом, куда мог дотянуться, уже не с многозначительным сексуальным подтекстом, а просто чтобы удостовериться, что на нем нет ссадин, ожогов или порезов, что его тело - которое было так же и моим - не изранено, не изломано и не пережевано каким-то мифическим злодеем или огнедышащим драконом. Он тихо улыбался и смотрел на меня, позволяя свободно трогать себя, словно вполне понимая и почему я это делаю, и по поводу дракона тоже. Как знать, может быть, иногда его пальцы гуляли по мне именно по этой причине. - Что-то случилось? Ты заболел?.. Я что-то не так сделал?.. Скажи мне... - Нет, - он помотал головой на подушке и, по-прежнему улыбаясь - теперь уже слегка насмешливо - успокаивающе потер мне предплечье. - Все хорошо. - Тогда что? - Ничего… Ничего не случилось - честное слово. Я просто подумал: давай… поспим? - В смысле - поспим? - я уставился на него непонимающе, практически не веря ушам. - Что ты имеешь в виду? На этот раз он коротко и удовлетворенно кивнул и чуть сжал губы, словно с самого начала предвидел мою реакцию на это странное предложение, и теперь лишь нашел подтверждение своим предположениям. - Я имею в виду, - нащупав мои пальцы под одеялом, он переплел их со своими и потянул вверх, - что тебе надо больше отдыхать. - Я и так отдыхаю, - я нахмурился. - Ну вот сегодня, например: я же не был ни в школе, ни в театре… - Это да, - согласился он, снова осторожно укладывая мои ладони у себя на груди и попутно поглаживая перепонку между большим и указательным пальцем, чуть надавливая по центру и перекатывая косточки. - Но все же, у тебя на неделе очень плотный график, и ты мало спишь, тебе надо больше отдыхать… - Ничего я не мало сплю! Мы ложимся - во сколько? В одиннадцать?.. - Ложимся мы, может быть, и в одиннадцать - хотя, как правило, позже - а засыпаем? - он прикусил губу и посмотрел на меня многозначительно. - Вот именно, ближе к часу… - Зато как хорошо мы проводим это время, ммм?.. - я придвинулся к нему ближе и, согнув колено, потерся о пах. В ответ на явную провокацию он хмыкнул и тут же закинул на меня ногу, плотно прижимая к кровати и сковывая движения, так что я был весь в его мягком, но достаточно крепком захвате. - Это, конечно, бесспорно, - он улыбнулся и, когда я слабо дернулся, поднял брови с выражением “попался, дружок”. - Но, тем не менее, спишь ты мало: засыпаешь поздно, а встаешь рано. Тебе нужно больше отдыхать. - Да я и не устал совсем! Он прикрыл глаза на секунду, а потом снова посмотрел на меня - с каким-то веселым восхищением. - Какой же ты упрямый! Это просто невероятно… Я самодовольно задрал подбородок. - Я не упрямый, я просто знаю, как нужно. - Угу, - с наигранным энтузиазмом согласился он. - Конечно. Ты ли - и чтобы не знал, как нужно… - Ну вот, я рад, что ты со мной согласен, - важно констатировал я, снова безуспешно дергаясь в его руках. - А теперь, давай-ка я спущусь пониже и тебя немного приласкаю, раз уж мы оказались в постели посреди дня… И тогда ты поймешь, что я прав. Снова. - Да-да, - он фыркнул, сильнее сжимая пальцы вокруг моих запястий и удерживая меня на подушке. - Конечно-конечно. Давай мы, знаешь, вот как сделаем: мы поспим немного, а потом посмотрим - если к тебе вернется твой естественный цвет лица, и ты перестанешь отливать зеленью, вот тогда… тогда можешь мне отсосать - так и быть. - Ах ты… - протянул я, от изумления замирая и переставая вырываться. Он приглушенно засмеялся и тут же, подтянув одну мою руку к лицу, поцеловал пальцы. - Вот именно. Мы должны говорить друг другу правду… - Какую правду? - возмутился я. - Какую еще правду?! - Правду, - закусывая губу от смеха, подтвердил он. - У меня иногда возникает ощущение, что я трахаю смертельно больного. В трущобах. За пенициллин. - Идиот... - Но красивый, - он самодовольно выгнул бровь и тут же, уже не сдерживаясь, рассмеялся. - На любителя, - парировал я. - И с течением времени - все больше на любителя, давно хотел тебе сказать. - Нельзя быть таким завистливым... Он поцокал языком и укоризненно замотал головой, отчего свободно лежащие на подушке волосы немедленно спутались. Я мягко высвободил руку и осторожно убрал со лба непослушную прядь. Он мимолетно потерся о мои пальцы и улыбнулся. - Давай поспим немного вместе? - Ты устал? - спросил я, со всей лаской, на которую был способен, касаясь его лица. - Немного, - он прикрыл глаза и расслабленно вздохнул. - И ты тоже, на самом деле - просто, может быть, этого не понимаешь. Но у тебя и правда насыщенный график, и спишь ты мало, я хочу… я хочу, чтобы ты отдыхал чуть больше… - Но все же это как-то непривычно… - Мы можем себе это позволить, - уголки его губ чуть приподнялись: не насмешливо или озорно, а как-то словно удовлетворенно. - Мы можем, у нас есть на это время - на то, чтобы просто отдыхать вместе. - Хорошо, - я улыбнулся, думая, как за несколько секунд он вдруг перевоплотился из взрослого в набегавшегося во дворе ребенка со слипающимися от усталости глазами, и тут же обратно - в заботливого и ответственного человека двадцати с лишним лет. - Конечно, давай поспим. Мы редко спали с тобой раньше… А теперь все по-другому, ты прав. Давай поспим… Отдыхай. Я приподнял голову и легко прижался к его губам, поцеловал совсем мимолетно, почти невесомо - уголки и нежную кожу с неизменными шершавыми заплатками, а потом дотянулся до век и кончика носа. Положил руки перед собой и двинулся ближе, устраиваясь удобнее, окутывая себя его запахом с головой, стараясь максимально вжаться в его тело, во все его углы и изгибы, но одновременно не сковывать его движений, если у него вдруг затечет шея или спина, и он захочет пошевелиться. Он тихо и довольно промычал что-то и обнял меня за плечи. Подтянул повыше одеяло, согревающее потер кожу и затих. Некоторое время мы молчали и, когда мне уже стало казаться, что он заснул, когда я и сам стал постепенно проваливаться в дремоту, убаюканный его бесконечной нежностью, когда я мысленно усадил его вместе с собой в тонкую лодку с низкими бортами и, отталкиваясь веслом от берега, заскользил к самой середине прозрачного спокойного озера - как раз в этот момент тело вздрогнуло, напряглось, без какого-либо предупреждения разлепило губы, и я тут же услышал собственное полусонное бормотание: - Неужели это правда? В ответ он снова обнял меня, прижал к себе уже невозможно ближе - так что кожей на веках я ощутил слабые волны тепла от биения тоненькой жилки - и так же тихо ответил: - Это правда. И когда ты проснешься, я буду все так же здесь, с тобой. Через совсем немного, уже словно на краю сознания, он снова двинул по моим плечами расслабленными, тяжелыми ладонями. - Хочешь, я скажу за тебя? - Да, - прошептал я ему в излучину у шеи. - Ты меня любишь. - Да. - И всегда любил. - Да. - И всегда будешь. - Да. Всегда. - У нас все будет хорошо. - Да, - я глубоко и облегченно вздохнул и выпустил из себя воздух теплой струей ему на кожу. - Все так и будет. - Это хорошо, - заключил он уже совсем слабо, запинаясь на словах. - Теперь спи... Тебе надо набраться сил перед новой неделей, иначе ты будешь засыпать на лекциях и упадешь прямо в театре... и Арнфинн… Арнфинн снимет тебя с роли… и не бывать тебе звездой подмостков, и на чьи деньги мне тогда прикажешь жить, а я уже заказал набор клюшек для гольфа и пожизненный абонемент в загородный клуб?.. Сквозь катком надвигающийся сон я все же хмыкнул. - Холм… - Ммм?.. - Заткнись. Спи. - Угу. И так мы спали, натягивая друг на друга одеяло, подтыкая его по бокам, вздрагивая и успокаиваясь, что-то неразличимо бормоча в полудреме. Цифры на дисплее мобильного сменялись одна другой, за окном темнело, и свет в комнате сначала становился лилово-розовым, а потом сумерки сгущались, и вот уже по углам разливалась фиолетовая дымка, сменяющаяся постепенно, но неуклонно глубокой синей. На улице зажигались фонари, и по потолку, словно дети по катку на замерзшем фонтане у национального театра, начинали скользить первые короткие тени. Время шло, но - и именно это поражало меня больше всего, когда я вновь открывал глаза - время шло, но не бежало. Не летело, не мчалось, не догоняло, разгоняясь урывками до испепеляющей скорости. Это время, которое я спал, завернутым в его объятия, оно шло плавно, чуть покачиваясь, словно огромный океанский лайнер на бирюзовой карибской воде. Просыпаясь, он расслабленно улыбался, пропуская синеву тонкими лучами сквозь ресницы, целовал меня и прохладно дул на лоб, а затем, разминая мышцы, с легким нажимом проводил ладонями по моей спине и плечам, осторожно массировал шею, и я каждый раз не мог сдержать удовлетворенного мычания. Потом тянулся сам - с наслаждением расправлял затекшие руки и ноги, растягивал сухожилия и как-то по-кошачьи выгибал спину. В такие минуты, когда он только-только просыпался, и был разморенно-податливым и непривычно молчаливым, улыбался еще сонно, хрипло шептал, что уже успел соскучиться и удивительно сладко и уютно пах миндалем - в такие минуты совсем рядом мне слышались приглушенные звуки виолончели. Я бездумно водил кончиком пальца по сеточке разводов от подушки на его тонкой коже и прислушивался: низкие, густые ноты обволакивали меня изнутри каким-то ровным оранжевым теплом, словно заходящее за летний лес солнце. Я не мог определить мелодию, я даже не знал, была ли она, эта мелодия - или инструмент просто “висел” на нескольких нотах, но этот звук, который всегда ассоциировался у меня с ним, с его голосом - он слышался мне в стенах нашей маленькой квартиры, в морозном январском Осло, отчетливо и незабываемо. Впрочем, это был не единственный звук, появившийся в доме вместе с ним. В какой-то из дней он купил DAB-радио и поставил его на кухне, где, судя по всему проводил большую часть времени в мое отсутствие: работал, отправлял почту или, уже ближе к вечеру, готовил. Он настроил его по всем оцифрованным каналам, включая новостные, и нашел несколько итальянских, так что теперь музыка вдруг вырвалась из привычного заточения моих наушников и плейлистов Spotify и закружила в воздухе. По выходным он переключал прием на норвежские каналы, P4 или Radio Rock, но в будни, особенно днем или ранним вечером, пока я не вернулся домой, слушал какой-то итальянский поп, перемежаемый новостными выпусками и рекламой. Пару раз я собирался подтрунить над ним за это, сказать что-нибудь вроде “можно вывезти человека из Италии, но итальянскую попсу из него не уберешь” или “я, конечно, знал, что ты немолод, но и не подозревал, что тебе уже стукнуло сорок”, а потом - потом я как-то пришел домой чуть раньше, чем обычно, и… и следующие минуты стоял незамеченным у вешалки в коридоре, позабыв снять куртку и, улыбаясь, слушал, как он подпевал - как в то утро в Неаполе. С тех пор я переключал прием на итальянский канал уже сам, даже в те нечастые разы, когда его не было дома вечером - если, например, он ехал по каким-то поручениям матери или встречался с представителями агентства. Однажды он летал в Копенгаген на сутки и вернулся поздно ночью: за этот день и вечер, что я провел дома, готовясь к зачету, музыка шла приглушенным фоном - я, кажется, даже толком не слышал ее. Зато следующим утром, и следующим за ним, и несколько дней подряд в голове неизменно крутилось: “RTL 102,5 - Эрре-Ти-Элле Чентодуэчинкуе Very Normal People”***** Первое время я тряс головой, прогоняя прилипчивые ноты и слова, потом раздражался - особенно когда они бесцеремонно вклинивались в мои реплики, и особенно в последнем акте, когда становилось понятно, какая участь ждет моего героя в недалеком и незавидном будущем. А потом - смирился. “Эрре-Ти-Элле Чентодуэчинкуе” - эта странная комбинация звуков, гладкими камушками перекатываясь на языке, напоминала мне о нем, словно он каким-то образом вдруг нашел еще один безотказный способ заполнить меня собой, даже не присутствуя рядом - так что в какой-то момент я поймал себя на том, что, наливая кофе в картонный стаканчик к комнате отдыха между репетициями, бессознательно бормочу под нос: “Эрре-Ти-Элле Чентодуэчинкуе. Very Normal People”. Я бы никогда не сказал, что в моей жизни не было музыки - конечно, была: и моя собственная, сохраненная в плейлистах, и та, что играл для меня Кристиан, перебирая струны гитары или нежно, почти любовно, касаясь клавиш синтезатора, или все те концерты местных групп, на которые мы ходили вместе, иногда даже с Франком и его девушкой, или их репетиции - в подвальчике, где они обычно играли, до открытия, или уже позже, в студии. Музыка была, но совсем другая - музыка, которую мог бы слушать кто угодно. Его музыка была иной - определенно более легкой, определенно попсовой, но одновременно и более чувственной, если можно было так выразиться. Иногда он переключал радиостанции и вдруг попадал на какой-то отрывок из классики или, например, на джазовую композицию - и тогда несколько минут слушал внимательно, чуть наклонив голову, стараясь уловить какие-то закономерности, словно пытаясь разумом понять то, что доселе было ему неизвестно или, может быть, не лежало к его сердцу. Танцевать он не умел совершенно, это стало понятно давным-давно, но притопывать в такт ногой или покачивать головой, или, если он чувствовал, что я наблюдаю, и хотел меня насмешить, нарочито вихлять бедрами - это было в порядке вещей и совершенно для него естественно. Мне, с другой стороны - поскольку я не видел этого в нем раньше, - понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, как его тело реагирует на какие-то особо удачные такты и подстраивается под мелодию. А потом, однажды, сонным утром во вторник, когда за окнами было темно и снежно, я вдруг обнаружил нас в каком-то своеобразном танго. На вполне определенный счет мы обходили друг друга то с одного бока, то с другого, переставляя друг через друга ноги и убирая локти только в самый последний момент, разворачиваясь в правильном ритме или, наоборот, делая несколько шагов по прямой, странно выверенными движениями подавая друг другу чашки, хлеб и нарезку, сталкиваясь пальцами то над ящиком с приборами, то у тостера - переплетая их на секунду, а потом, опять словно на счет, отпуская и расходясь в разные стороны. Он даже еще не проснулся до конца тогда, только осоловело моргал, и синева в его глазах была бледной и чуть мутной, светилась слабо, словно пряталась за запотевшим стеклом, и его дыхание, по-прежнему расслабленное и глубокое, было больше похоже на какое-то дремотное урчание. Мы не разговаривали в тот момент и, наверное, если бы я спросил его о чем-то, первые секунды он смотрел бы на меня заторможено и непонимающее, плохо соображая, чего я хочу от него добиться. Автоматически подавая или принимая от меня то и это, он, сам того не замечая, переступал босыми ногами по паркету и видимо мерз, то и дело поджимая пальцы или становясь на ребро ступни, минимизируя контакт с холодной поверхностью. Я отставил недопитый кофе в сторону, сходил в комнату и принес ему шерстяные носки.