Ни богов, ни героев. Часть I

Возвращение в мир холода, трупного смрада и черной жижи, в мир под безоблачным, безразличным калифорнийским небом было болезненным — но и отрезвляющим. Оно придало Трейсер злости, злость придала сил. — Она могла спасти меня — а сделала из меня чудовище. Она могла спасти тебя — но умыла руки. Ты видишь, что скрыто за ангельскими перышками. Мы отомстим. Вместе. Мы — одно целое. Ты должен стать частью меня. Должен. Замогильный голос Жнеца уже не внушает страха. За фасадом Рейеса-демона, запускающего когти в потаенные закоулки ее памяти, наконец-то проступил недобитый Рейес-человек — самоуверенный и близорукий. Память о (Сомбре! Да! Ты этого никогда не забудешь!) потере глаза горька, но отзовется лишь давно привычной болью. Воспоминания об услышанном в госпитале — просто неприятны. Это не то, что способно заставить уступить. Сдаться. Все становится простым и ясным. Бездна смотрит в нее, а она в ответ смотрит в бездну — и видит все ничтожество скрытого под слоями черного ила. — Должен! Тебе все досталось даром, я страдал! Ты не знаешь, что это — быть мной! Ты должен… Трейсер выталкивает ставший жалким и беспомощным голос из своего сознания. Не задумываясь о том, как. Просто отметает, прогоняет, как настырное насекомое. — Я тебе ничего не должна. И я. Не. Джек. Ее слова растворяются в черной тишине, в вязком безмолвии. Но ответный выпад сделан. Сам того, вероятно, не понимая, Жнец вручил ей козырь. Память об услышанном в госпитале не назвать радостной, но это часть ее, привычная, земная, живая. В конце концов, это память о тех, кому она обязана жизнью. Предпочесть ей фантасмагорию видений? Единение разумов с ожившим мертвецом? Кем нужно быть, чтобы вообще помыслить такое? — Гэбриэл, ты правда думаешь, что мне все досталось даром? Ты думаешь, что ты страдал? Твоя самая большая претензия к миру, что из тебя, мать твою, сделали бессмертного демона? Трейсер бьет наотмашь, облекая в слова злость — на Жнеца, Ангела, Союз, на саму себя. — Тебе даже тридцати сребреников никто не дал. Тебя поманили обещанием… чего? Славы? Признания? Да над тобой все ржали. И наши. И «Коготь». И эти твои боги, которые предпочли умереть, чем иметь такого почитателя! И тут же, предупреждая ответный удар, сокрушительный и слепой, она вновь пускает Жнеца в свое сознание. Уже на своих условиях, и все же уповая только на то, что он разъярен настолько, что не заметит ловушку. — Но если ты впрямь так уж хочешь — забирай. Забирай бесплатно! Наслаждайся! За провалами пустых глазниц вспыхивает осязаемое торжество. Черная жижа устремляется вверх, стремясь окутать, оплести, поглотить. Ледяные когти впиваются в сознание, вырывая ровно столько, сколько Трейсер позволяет. Потому что этого достаточно. Потому что она знает, что сейчас произойдет. Она не задается вопросом, откуда. Просто знает. Вынырнув, Трейсер перекатилась, вскочила на ноги, направив на Жнеца бесполезную винтовку. Несколько секунд он стоял неподвижно. Будто бы прислушивался к своим ощущениям. Антрацитовый студень растекся безвольными лужами, словно тая на солнце. — Правда, Джек? Спасибо. Я… Не ожидал. В голосе прозвучало искреннее недоумение. А затем Жнец закричал — не от боли. От ярости и отчаяния. Его силуэт на мгновение потерял четкость, затем исказился, словно голограмма. Он рванулся к Трейсер, словно надеясь, что ее хроностабилизатор удержит и его, не даст превратиться в бесплотного, бессловесного призрака, дрейфующего во времени, лишенного возможности даже покончить с собой… Такого, каким когда-то была она. Отбросив винтовку, Трейсер выставила средние пальцы на обеих руках. И держала так, пока черный капюшон и белая маска не растворились в воздухе. …But I'll see you damned in endless night… Антрацитовая жижа высохла, превратилась в пепел. Смрад отступил, Трейсер закашлялась, только сейчас осознав, как сильно горит гортань. Обошла бассейн, присела у детской секции. Мелкой, по колено, и чистой — ни крови, ни черного пепла. Зачерпнула обеими ладонями, с наслаждением прополоскала горло, сглотнула. Вода была теплой и безвкусной, но это нее не опечалило. Совсем. Прикрыв глаза, она нырнула. «Он не мог забрать все. Не мог. Конечно же.» Шум в ушах, такой привычный, такой знакомый… Все куда лучше, чем она ожидала. Намного лучше, потому что она кое-что забрала взамен. Более не было тягучей, липкой медлительности, того ощущения давящей толщи над головой, к которым она привыкла настолько, что осознала всю тяжесть, лишь сбросив ее. И музыка… Она наконец-то замолчала, вместе с адским вокалом, вместе со словами, которые бередили давно заросшие раны, давали пищу ненужным фантазиям и кошмарам. Трейсер хотелось думать, что навсегда. Она бежала по городу, в котором остановилось время. Городу смертельно больному, пораженному войной — но это ее не беспокоило. Она хохотала, толкая на бегу застывших солдат, отводя в сторону нацеленные друг на друга винтовки, проскакивая под огненными клубами взрывов. Ей было хорошо. Вынырнув на обочине ведущего к Анжелесу шоссе, Трейсер запрыгнула на ограждение, шумно, тяжело дыша. Тело болело, болели ступни, но это была хорошая боль, как после тренировки. Приятная боль, знаменующая победу твоего тела. За линией домов пылали останки «Вилхелма», застилая горизонт жирным черным дымом. Взгляд на часы. С развоплощения Рейеса прошло две минуты тридцать секунд. Для Трейсер они стали минутами сорока, если не больше. И все это время — ни единого признака приближения приступа. Ей было поистине хорошо. Единение… Слово задержалось у нее в сознании, она произнесла его вслух, пробуя на вкус. За ним скрывался безумный танец чужих звезд в глазах созданий, не имевших ничего общего с людьми. В единении нет ничего плохого. Но не с Рейесом. Не с этим. Только не с этим. У нее оставались вопросы. К Ангелу. К Гансу и Гретель, двум омникам, так похожим на существ, явившихся Трейсер в видениях. Существ, череп одного из которых все это время был маской Жнеца. И, наконец, к Сомбре, каким-то образом тоже сумевшей обмануть смерть. Отмщение. Это слово было созвучно первому. И нравилось ей ничуть не меньше.