Ни богов, ни героев. Часть I

— Совершенно фантастическое стечение обстоятельств. Ваша веселая парочка спасает от крайне печальной участи одного из моих лучших агентов. Случайно. Более того, почти все трупы в клубе — не на вашем счету. Видимо, тоже случайно. Если бы еще и Сомбра не ушла, я бы сказала, что все это звучит как пересказ особо идиотского сна. Спокойный, чистый, красивый голос Анжелы Циглер. Немецкий акцент, и без того едва заметный, сейчас вообще неразличим. — Что я могу сказать… Так вышло, док. С мексой у меня свои счеты, а вытащить вашу девку нам не влом было. Надеюсь, ты не станешь копать слишком глубоко. Думаю, не забыла, чем славна Швейцария. Второй голос — глухой, глубокий бас, искаженный динамиками дыхательной маски. Неотделимый от пустого взгляда линз защитных очков, собранных в хвост длинных седых волос и огромного татуированного брюха. Этих двух людей сложно представить рядом, даже просто в одном помещении. Хотя Мако Рутледж, он же Турбосвин, тоже в какой-то степени ангел. Ангел-хранитель своего нанимателя и компаньона, Джеймисона Фокса, он же Крысавчик. — Лучшими наемниками в Европе? — Не кокетничай. Нейтралитетом. — Если бы все было иначе, мы бы разговаривали не тут. — И не тут, и не так. Но мне приятно, что свиделись. Почаще бы твои мальчики и девочки попадались «Когтям». — Это не очень смешно, Мако. Она потеряла глаз. — Делов-то тебе, док. Новый вставить сейчас даже бомжара последний позволить может. А уж ей-то… — У нее не приживается бионика. — Вот черт. Жалко девчонку, говорю по совести. Анжела немного кривит душой. Бионика, в общем-то, имеет шанс прижиться — но никто в здравом уме не рискнет подключать ее к мозгу, регенерирующему при каждом скачке во времени. Собственно, потому глаза она лишилась навсегда. Из-за поломки хроноакселератора Трейсер безвозвратно потеряла время, какой бы горькой иронией не сочились эти слова. Хорошо еще прибор сохранил функцию стабилизатора. Иначе все сложилось бы намного печальнее. Но все равно, лучше вам не знать, что сейчас творится у Трейсер в душе. Что она думает об Анжеле Циглер, о Мако и Джеймисоне, да и в целом о вселенской справедливости. И особенно — о побочном эффекте болеутоляющего, многократно обострившем слух, заставляющем слышать даже то, что происходит через пару стен от ее палаты и для ее ушей не предназначается. Поверьте, лучше вам не знать. -…все, что могли. Думаю, мы более чем в расчете. — Не парься, док. Ему не впервой. Проспится, дыхнет, опрокинет пару стаканов и будет вообще как новенький. — Надо же. А я уж решила, что если он не вытянет, ты меня отправишь вслед за ним. — Как драматично. У тебя талант, док. Книжки б писала. Или стихи. Оба замолкают. Когда Анжела вновь прерывает молчание, голос ее звучит суше и серьезнее. — Мако, мы провели общую диагностику. Ты вообще в курсе, что у Джеймисона... — Скажи мне чего-нибудь, чего я не знаю. Он родился за год до взрыва Австралийской омнии. — За год до того, как вы взорвали Австралийскую омнию. — За год до того, как у нас отобрали нашу землю и отдали ее жестянкам, да. Трейсер машинально отмечает, что ни у Анжелы, ни у Мако этот обмен фразами особых эмоций не вызывает. Это уже история. Никому не интересные события четвертьвековой давности. Австралийское правительство в знак примирения передает омникам условно свободную территорию Аутбэка. Жители условно свободной территории, разумеется, с этим не согласны. Итогом борьбы Фронта освобождения Австралии становится взрыв реактора омнии и превращение трети континента в радиоактивную пустыню. Неправых тут нет, победителей — тоже. И что бы за болезнь не была диагностирована у Джеймисона, к двадцати пяти годам он уже пережил большинство своих ровесников из Аутбэка. — Значит, поэтому ты нянчишься с ним. Искупление. На самом деле, я ожидала. — Тс-с-с, док. Ты ходишь по офигенно тонкому льду. — Погоди, еще один вопрос. Если он уже проходил обследование… Сколько… — Не так чтоб долго. Скорее всего, он убьется раньше сам, но… Не до фига ему осталось. Ангел вновь замолкает, чтобы спустя неполную минуту произнести заготовленную заранее — в этом нет сомнений — фразу. Более для себя, чем для собеседника. Это также очевидно. — Вот ради того, чтобы это «не до фига» превратилось для него в «до фига». Для него, для тебя, для всех. Для меня. Ради этого все делается. Я переступлю любую черту, заплачу любую цену. Реювенация. Мы слишком долго к этому шли. Нам слишком много задолжали. — Замки в облаках, док. Впрочем, не ты тут первая. Я это часто слышал. Много у кого шишка чесалась выдрать матушку-природу. — Развивая твою аналогию, я собираюсь засадить ей страпон по печень. Сказано неожиданно резко. Мерзко, как демонстративный плевок под ноги. Похоже, удивлен даже Свин. — Оу-у-у. Я многого о тебе не знаю. — Ты вообще ни черта не знаешь. Но не пугайся, это метафора, да и касается лишь нас с ней. Твоей заднице ничего не угрожает. — Как трогательно слышать это из ангельских уст. — Не волнуйся, потом помою рот с мылом. — Да, пожалуй, это не будет лишним. В принципе. — Ох… Слова сменяются другими звуками. Влажными, теплыми, приглушенными. Смысл происходящего доходит до Трейсер не сразу, хотя, казалось бы, все весьма очевидно. — М-м-м. Ну да. Все почти как… в тот раз… В Кимберли… Himmel, сколько лет же прошло… — Не так. Лучше. Ты тогда больше походила на жареную курицу. — Скорее… На линяющую… ящерицу. Что поделать. Как-то было… неудобно… просить о креме для загара. Саркастический смешок тонет в гулком хохоте. — Ну да. Тебе и без того было, о чем просить. — Нравится… об этом напоминать? — Я ж свинья. Конечно, нравится. Лицо Анжелы он себе сейчас хорошо представляет. Запрокинутое, покрытое бусинками пота, с едва заметными темными кругами под огромными, жадными голубыми глазами. Такой Ангела мало кто видел. Трейсер видела. Близко. В подробностях. Наедине. Не так давно. Даже, скорее, совсем недавно. Лицо — или что там вообще скрывается под кабаньей маской? — Мако она не представляет, и, видят все высшие силы, представлять не хочет. Лицо, да и все остальное. Фантазия подбрасывает сравнения — с танком, прущим на запутавшуюся в колючей проволоке фигурку, со звериной тушей. Но хотя бы фантазии можно приказать заткнуться. — Сними маску. Хочу видеть… тебя. — Мою морду. Нет, док. Это и есть моя морда. С каждым словом, с каждым звуком происходящее нравится Трейсер все меньше. Обострившийся слух делает ее свидетельницей, не имеющей возможности выйти и закрыть за собой дверь. — Красивые у тебя ноги, док. Только не на месте. О том, звук пощечины ли следует за этим, или шлепка по бедру, нет никакого желания задумываться. Желание одно — просто не слышать. Увы, невыполнимое. — Я задал вопрос. Где их место? Бас зверя опять сменяется ангельским пением падшей небожительницы. — На твоих… плечах… Трейсер знает, что при необходимости сумеет найти этому объяснение. Оправдание. От необходимости снять напряжение до сиюминутного странного желания, от врачебного интереса до каких-то старых расчетов и долгов, да что там, даже до личных вкусов и предпочтений. Но необходимости такой она не видит. Отвергает ее. Осознает, что с этого момента будет по-другому смотреть в лицо Анжеле, иначе воспринимать ее слова. Обрывается еще одна ниточка. Не так резко, не так больно, как от «я сожалею», от бессилия всей хваленой наномедицины, от потерянного навсегда глаза. Оборванные ниточки копятся, до поры до времени не напоминая о себе. Пока все не заканчивается приказом об экстрадиции на имя Лены Окстон. Пока не наступает момент, когда искать оправдания и объяснения предательству не остается не только желания, но и возможности. И вот тогда все становится простым и ясным.