Она
30 октября 2022 г., 11:50
***
…Его рубашкой пахнет моя вселенная Она вся такая белая-белая… #PavLova — Мама, я не хотела Не кричу, не дышу; сонною, Ты застал бы меня безоружною. Без одежды, без мыслей; томную, Голос утренний словно простуженный. И растрепаны слишком волосы, И постель так небрежно смятая; Лучей солнца по коже полосы, Тело залпом пьёт утро мятное. Alyosha — БЕЗоружная
***
Ласково улыбаясь, солнце заглядывает в комнату, просачиваясь сквозь тонкие полупрозрачные занавески. Плотные шторы закрывают окно лишь наполовину — вчера их забыли задёрнуть. Полосы света медленно подбираются к кровати, скользят по белым простыням, согревая, даруя тепло; заглядывают в лицо спящей, словно хотят разбудить, но она только забавно жмурится, с тихим вздохом переворачивается на другой бок... …и тут же просыпается. Простыни ещё хранят тепло другого тела, но в постели она одна. Заботливо укрытая одеялом и наверняка поцелованная, прежде чем оставленная досыпать утренние выходные часы, однако, тем не менее — одна. Даже детская кроватка у соседней стены, кажется, пустая. Она тихо вздыхает, всё ещё пребывая между сном и явью, и снова закрывает глаза. Тишина в доме только подталкивает к продолжению дремоты, и кто Маринетт такая, чтобы сопротивляться Морфею? Она любит долго спать, и муж знает об этом. Следующее пробуждение уже совсем другое. Россыпь поцелуев на обнажённом плече заставляет Маринетт сладко улыбнуться сквозь сон и слегка приоткрыть веки. Сквозь пелену дремоты она видит лицо Адриана. — Доброе утро, моя Леди Маринетт, — мурлычет он и целует её в нос. — Льюис считает, что уже пора. Маринетт мгновенно просыпается. Она садится на кровати, потягивается, зевая, и окончательно возвращается в реальность. Адриан полусидит рядом на кровати, на его животе лежит Льюис и лопочет что-то на своём детском наречии — иногда «агуканье» прерывается недовольным кряхтением. Мол, матушка, а завтрак будет? — Сколько времени? — зевая, спрашивает Маринетт. Она начинает расстёгивать рубашку мужа, в которой приловчилась спать в последнее время — можно в любое время покормить Льюиса и не тратить силы на стягивание непослушных сорочек. Можно, конечно, надевать специальную одежду для кормящих мамочек, но в белой мягкой рубашке Адриана куда комфортнее. К тому же ему самому нравится видеть её на жене. Сам недавно признавался. — Уже почти двенадцать, — отвечает Адриан. — Мы позавтракали в семь, но на вторую порцию молока не хватило. — Чувствую, скоро придётся переходить на смеси, — качает головой Маринетт и протягивает руки. — Давай его сюда. Льюис с весёлым хихиканьем переходит с отцовских рук в материнские и довольно причмокивает, когда наконец-то добирается до своей законной порции свежего молока. С лёгкой улыбкой Адриан наблюдает, как Маринетт кормит сына; его ладонь ласково гладит её по спине. — Как спалось? — интересуется он, любуясь слегка взъерошенной после сна Маринетт. — Мы тебе ведь не мешали? Льюис проснулся очень рано, я думал, весь дом перебудит, прежде чем я его успокою. — Нормально спалось, я ничего не слышала, — улыбается Маринетт, но тут же хмурится. — Опять животик, да? Она приглаживает непослушные волосики Льюиса, доставшиеся ему от отца. Сын отвечает важным чмоканьем и абсолютно невинным взглядом, будто это не он поднял папу ни свет ни заря. — Ну, в этот раз нас спасла укропная водичка, так что мир пока что в спокойствии, — ухмыляется Адриан. — Только когда пойдём гулять, нужно выбросить мусор. Напомни мне, пожалуйста. — Постараюсь не забыть, — хмыкает в ответ Маринетт. — Хотя лучше поставить напоминалку. — Ой, да ладно, если и забудем, то тогда учуем, — фыркает Адриан, и они приглушённо смеются. Вскоре Льюис, наевшийся и довольный, отстраняется от груди и начинает зевать. Адриан садится и забирает сына, чтобы самому уложить его спать — он всегда это делает, когда не в офисе или работает из дома. Маринетт натягивает рубашку на плечи и поудобнее устраивается на кровати. Подперев голову ладонью, она наблюдает, как Адриан, пока несёт Льюиса в кроватку, негромко говорит с ним, улыбаясь, а сын, кажется, даже что-то лопочет в ответ, сонно и лениво. Каждый раз, глядя на них, Маринетт чувствует, как в груди разливается тепло. Когда она узнала, что беременна, Адриан быстрее свыкся с мыслью, что станет отцом, чем она приняла, что будет матерью. Он светился от радости, когда она поделилась с ним этой новостью, и Маринетт была — да и сейчас тоже — уверена, что этот момент — оказался одним из лучших в их жизнях. По сравнению с этим меркнет даже раскрытие личностей Ледибаг и Кота Нуара. Маринетт знает, как сильно Адриан стремился к семейному теплу. Его мать умерла слишком рано: Адриану было тринадцать лет — совсем ещё ребёнок. Отец после этого охладел к сыну, совсем изменился и как будто бы забыл о нём, и Адриан получал лишь крохи родительского внимания и любви. И все его попытки достучаться до отца раз за разом терпели неудачу. А после того как выяснилось, что Габриэль был их заклятым врагом… Адриана не сломало только то, что Маринетт была рядом, помогала и поддерживала его. Её родители пытались восполнить недостаток заботы, которой был лишён Адриан, однако она видела, что ему этого мало. Он хотел чего-то своего, того, что можно спрятать ото всех и просто любить. И их свадьба, а потом и беременность вернули в жизнь Адриана то, чего он, казалось, был так долго лишён: семьи. Родной и близкой. Маринетт и до этого догадывалась, что Адриан будет заботливым и любящим отцом. А после рождения Льюиса ещё больше в этом убедилась. В других семьях муж отстранялся от жены, взваливая на её плечи заботы о воспитании ребёнка, а сам погружался в работу и прочие хлопоты, не связанные с со своими близкими. Адриан же умудрялся найти время на всё, что он любил и хотел. Маринетт заметила это ещё раньше, когда узнала, кто скрывается под маской Нуара: она всегда поражалась, как он вообще находил время на спасение города в своём плотном напряжённом графике занятого сына известного человека. Они всё делили пополам: и хорошее, и плохое. Он делал ей массаж, когда на последних месяцах Маринетт жаловалась на боли в спине. Помогал держать волосы, когда она не успевала спрятаться в ванной и её рвало прямо в раковину на кухне в первом триместре. Он держал её за руку, когда она рожала их сына и проклинала всё и всех на свете. Ребёнок в их жизнях не стал препятствием для любви — наоборот, Льюис был её доказательством, желанным и любимым сыном, их маленьким капризулей и просто-напросто милым ангелочком. Пусть и вредным иногда — прямо как его отец. И сейчас, глядя, как Адриан мурлычет под нос колыбельную и заботливо укутывает сына в одеялко, Маринетт понимает, что хочет родить ему ещё одного. А может даже и дочку. Или двоих. Боль — она всегда присутствует в жизни, но всякий раз после тяжёлых испытаний рассвет оказывается поразительно ярким. А на долю Ледибаг и Кота Нуара выпало столько испытаний, что, кажется, всё остальное было им уже нипочём; что такое семейные хлопоты и пелёнки по сравнению с разрушенным катаклизмом миром?.. Это, наоборот, счастье. И Маринетт готова убить любого, кто покусится на её семью. Защитит их грудью — своих самых родных и близких. Адриан — она знает — тоже. Вскоре Льюис засыпает под отцовскую колыбельную, и спустя пару минут Адриан возвращается к жене в постель. Она с улыбкой протягивает ему руки, наслаждается теплом его тела. — Ты так вкусно пахнешь, — мурлычет Адриан, уткнувшись носом в шею Маринетт. — Такая тёплая… Так бы и съел тебя. Она тихонько смеётся, опасаясь разбудить Льюиса. — Я похожа на круассан? — О да, — выдыхает Адриан и роняет её на спину, сам нависает сверху; его пальцы медленно — мучительно медленно — скользят по коже Маринетт, переходя с бёдер выше, проникая под ткань рубашки. — Ты тёплая, нежная… пахнешь очень вкусно. И каждый твой слой — изумителен, Миледи. Она выгибается в его руках, жмурится от приятного возбуждения, пульсирующего на кончиках пальцев и внизу живота. — Ты не мог бы прекратить использовать свои дурацкие пекарские каламбурчики? — ворчит она, хотя на самом деле не хочет, чтобы он останавливался. И судя по довольному блеску в зелёных глазах, Адриан прекрасно знает об этом. Он знает, что она считает его остроумным, знает, что она не устанет поражаться его способностям так лихо словами выкручиваться из непростой, казалось, ситуации, что готова поклоняться им. — Не мог бы, — тихо и с лёгкой хрипотцой, от которой у неё подгибаются коленки, смеётся Адриан, кусая Маринетт за подбородок. — Я слишком хорошо тебя знаю, Миледи. И знаю, что они тебе нравятся. А пальцы скользят выше, нежно сжимают мягкие полушария груди, осторожно гладят ореолы припухших сосков, и это облегчает лёгкую ноющую боль. Маринетт закатывает глаза от удовольствия и теснее прижимается к мужу. — Негодяй, — выдыхает она ему в губы и притягивает к себе за шею. Ближе, ещё ближе. Даже от простых объятий с Адрианом Маринетт теряет голову. И готова это делать ещё, ещё и ещё — сотню миллионов миллиардов раз; только вместе с ним, её единственным и родным. — Твой любимый негодяй, между прочим, — самодовольно усмехается он и щекочет шею поцелуями. Маринетт отвечает ему не менее пылко. Она любит-любит-любит, и её любовь не сможет выжечь ничто на этом свете. Ведь она пыталась его забыть, пробовала когда-то давно. Толку этого не принесло, только боль и горечь разочарования; а вот принятие и осознание — привнесли в душу и на сердце покой и гармонию. — Я люблю тебя, — выдыхает Маринетт, подаваясь навстречу его медленным, неспешным и сладостно-трепетным движениям. — Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо тебе за всё. Адриан целует её так трепетно, так нежно, что Маринетт кажется, что её сердце вот-вот выпрыгнет из груди, разорвёт её от переполняющих душу эмоций. — Я люблю тебя, — шепчет Адриан. — Я так сильно тебя люблю… Он притягивает её ближе, медленно ведёт пальцами по коже. Адриан медлителен и нетороплив — боится сделать что-то не то, сделать больно, поэтому так осторожен. Но когда они вместе, ей ничего не страшно. И его нежность только помогает Маринетт почувствовать себя желанной и любимой. «Я люблю тебя до Луны и обратно», — это ведь лишь самое меньшее, что вообще можно сказать о них. Ведь их любовь — бесконечна.
