В одной чудесатой полосе...

Он моргает, смотрит на него-уже-не-неё и недоумевает: как такое вообще могло произойти? Он теперь девочка, а перед ним — он. Точнее, немного изменённый он. Его-не-его глаза чёрные, а его-не-его волосы более серые, пускай и продолжают оставаться чёрными в понимании японца. Его изменённая версия садится перед ним на колено и протягивает ладонь, почти нежно, но больше нервно, притрагивается к щеке ею. Его рука влажная, подрагивающая, но мягкая и он сам излучает какую-то неясную Хибари ласку. Если, конечно, он правильно понимает это. — Я… — голос садится от волнения и звучит непривычно глухо. Хотя сейчас всё звучит непривычно, с новыми ушами, ещё не испытавшими звук выстрела, ещё не прочувствовавшими оглушку, ещё не потрепавшиеся концертной или клубной музыкой на полную катушку. Он-не-он продолжает говорить, пускай и шёпотом: — Я буду беречь тебя ото всех бед и невзгод. Клянусь, я сделаю всё, что потребуется, дабы защитить тебя от того, что ты испытал. Ты веришь мне? Хибари мнётся, не знает, что сказать на это. Затем он ластится к руке, трётся своей щекой о ладонь, позволяет взрослым пальцам зарыться в свои почему-то отросшие волосы. Он благодарно целует запястье и кивает. — Я благодарен тебе за это, — шепчет Хибари. Он устал, и он хочет, чтобы о нём позаботились. Он хочет быть маленьким ребёнком, что может плакать, смеяться и бегать просто так. Он это, конечно, не будет делать, но очень уж хочется, чтобы были знание, возможность, разрешение, что он может.