В одной чудесатой полосе...

Вера смотрит в глаза уже-трупу и думает, думает, думает. Им лучше переехать уже сейчас, а потом приобрести свиноферму, так трупы девать будет легче. Без улик, как говорится. Не то, чтобы она это уже так просто приняла, просто сейчас ей управляют далеко не эмоции, а холодный разум. Как она и хотела всегда, чтобы эти ёбанные эмоции были вообще в минус сто, хотя бы. Вера разглядывает труп якудзы, что пытался пробраться в их дом. Кусакабэ сейчас наверху, на первом этаже, готовит поесть. А она, теперь он, разглядывает труп якудзы. Она холодно рассуждает, что скоро этот разум даст эмоциям свободу и будет пиздец, но она надеется, что это будет, как минимум, через год, или два, когда всё уляжется и можно будет расслабиться. Не этого она хотела, но теперь уже и не хочется другого. Теперь хочется просто работать, работать, защищать Хибари, блять, Кёю и убивать ублюдков из соседнего городка, что требуют деньги. Ей кажется, что она может перебить их всех, но также ей кажется, что надо переманить половину к себе. Или меньше половины. А остальных убить. Да, убить, — Вера соглашается с холодным разумом, — больше пяти не оставлять в живых. Она хотела Хибари Кёю, а теперь, когда он под её защитой, хочется вдвойне. И если раньше это можно было переживать спокойно через монитор чего-то, то теперь каждый день это ёбанный шаг через свои стыд, страх, презрение, себяненавистнечество. И это пиздец, на самом деле. Этому телу — пятнадцать с лишним, у этого тела — гормоны и спермотоксикоз из всех щелей. Это тело, ей кажется, уебанское, но изменить она ничего уже не может. Да и не хочет, на самом деле.