A Matter of Time

      Юнги даже не заметил, как развязались его шнурки, пока не споткнулся прямо у входа в кабинет и не распластался на полу по пути к мусорке. Когда он сел, ворча себе под нос, весь класс разразился хохотом, и громче всего был слышен определённо смех Джина (таким вот он другом был). И лишь один человек во всём классе не умирал со смеха: Хосок взволнованно ахнул и вскочил с места, бросившись к Юнги, чтобы помочь подняться, поддерживая его своими прекрасными ручками. На его лице читалось неподдельное беспокойство, и Чон был так близко к Юнги, что тот мог наклониться вперёд и встретиться с хосоковыми губами всего в один миг.       — Ты в порядке? — спросил он, да так искренне, что сердце Юнги пропустило удар. — Что случилось?       — Д-да, всё хорошо, — ответил Юнги, смущённо смотря на Хосока из-под ресниц. — Просто споткнулся о шнурок.       Хосок тихо цокнул, присел и ухватил Юнги за ногу, укладывая её себе на колени. Джин потом шутил, что именно тогда у Юнги развился фут-фетиш, но на самом деле не было ничего подобного. Просто то, как длинные тонкие пальцы Хосока быстро и изящно завязывали эти шнурки; то, как он сосредоточенно поджимал свои розоватые губы; то, как он легонько похлопал по ноге Юнги и посмотрел на него со своей солнечной улыбкой на лице в паре с подмигиванием, — заставляло сердце Мина остановиться.       — Готово, — сказал он лёгким, ласковым и игривым голосом. — В следующий раз будь осторожнее, хорошо, Юнги?       Хосок поднялся и подал ему руку. Мин на миллисекунду задержал на ней взгляд перед тем, как ухватиться за ладонь, позволяя Хосоку поднять себя на ноги.       — Спасибо, — пробормотал он, отведя взгляд и пытаясь скрыть покрасневшие щёки.       Юнги сморгнул эти воспоминания прочь. Они непрошено всплыли из самых глубин его сознания, и так реалистично, что, Мин мог поклясться, он чувствовал, как его колени слегка саднило от падения и как горели его щёки. Но ничего из этого не было. Юнги сидел рядом с Джином. Обеденный перерыв; вторник. Парень не сводил взгляда — пустого и безразличного — со своей еды. Обычно Юнги хорошо ел; всё-таки он дружил с Джином и, если он не доедал хоть один кусочек, ему потом предстояла часовая лекция, прочитанная во время двух перемен и поездки в автобусе домой. Но эта еда выглядела как зола — Юнги не видел в ней цвета. И он знал, что даже если и попробует, на вкус она будет тоже как зола.       Джин вздохнул, чуть наклонившись вперёд. Сам он ел больше, чем обычно: Ким всегда переедал, когда нервничал или был расстроен.       — Если ты не собираешься есть это...       Юнги придвинул поднос с золой ближе к Джину, даже не взглянув на друга. Металлический стол был потёртым, со вмятинами и не давал никаких ответов на вопросы Юнги, что пытался разглядеть своё отражение. У Мина было очень много вопросов. Но один, лишь один вопрос продолжал отдаваться эхом в его сознании.       Почему?       Почему Хосок, такой счастливый и солнечный Хосок, вдруг сделал это с собой? Не было ни единого признака, ни одного красного флажка, который мог бы заставить Юнги переживать. Неужели он настолько хорошо скрывал это? Или все были так ослеплены его улыбкой, что не замечали его глаз? Руки Мина, что лежали на бёдрах, сжались в кулаки, его ногти впивались в нежную плоть с удовлетворяющей болью. Юнги никогда не чувствовал себя таким пустым. Он был холстом, на котором было нарисовано яркое жёлтое солнце, лёгкое и беспечное, излучающее любовь так же красиво, как вьющиеся ленточки. Он был холстом, полностью нарисованным Хосоком.       А теперь Хосока не было.       И Юнги стал пустым полотном снова.       Он был опустошён. Когда Мину было пятнадцать, он влюбился в Хосока. И именно тогда он начал верить в соулмейтов. Идея соулмейтов состоит в том, что один не чувствует себя полноценным до тех пор, пока не встретит свою половинку; человека, что был создан из той же звёздной пыли, человека, у которого была вторая часть души. Юнги чувствовал себя полноценным, когда был рядом с Хосоком даже в те мгновения, когда Хосок, например, завязал ему шнурки и попросил быть осторожнее. Это было ужасным клише, безнадёжно наивно, но Юнги было пятнадцать, и он был влюблён.       А теперь ему было семнадцать, и человек, который держал остальную часть его души — как по-детски верил Мин — жестоко вырвал себя из этого мира, и теперь Юнги никогда не будет целым вновь.       Только что стало известно, как это и вправду жестоко случилось. Оба запястья были сильно изрезаны в наполненной водой ванне. Самая циничная и жестокая часть Юнги задавалась вопросом: он умер от потери крови или сначала захлебнулся? О нём говорили во всех новостных выпусках, электронных и материальных; новости об этом транслировались в пять, десять и восемь часов по всем каналам. Юнги не находил в себе сил читать хоть что-либо из этого — всё происходящее казалось совершенно нереальным, абсолютно неправильным, и в глубине души Мина таилась маленькая, крохотная частичка, что ещё не теряла надежды. Как крошечная капля, оставленная на его полотне, лишённая здравого смысла искра отчаянной и безрассудной надежды. Ведь это всё ещё может оказаться ужасной шуткой, верно? Или Хосок мог подстроить свою смерть! Может, он хотел сбежать или так пошутить, или, может, он просто проиграл спор.       Каждое оправдание звучало всё менее убедительным и более глупым, чем предыдущее.       Юнги просто хотел знать, почему.       Джин так сильно сжимал руку Юнги, что Мину казалось, будто его рука вот-вот сломается. Они медленно подходили к похоронным венкам, не желая ни участвовать в панихиде, ни присутствовать здесь вообще.       — Мы могли бы спрятаться, — прошептал Мин в последний раз. Он не мог так поступить, прекрасно знал, что не мог. Джин лишь покачал головой.       — Принеси дань уважения.       Иногда Джин вёл себя куда заботливее, чем собственная мать Юнги. Мин с трудом сдержал болезненный стон. Его желудок скручивало снова и снова, и снова, и парень чувствовал, что он сейчас упадёт, и его вывернет в этот же миг. Юнги сам не понимал, почему он так сильно не хочет идти туда.       Может, он просто по привычке искал глазами хосоков стол, где теперь сидели его друзья без него самого. Намджун выглядел как сама смерть — такой же бледный и истощённый; Тэхён словно сбросил каким-то образом десять килограмм; Пак Чимин и Чон Чонгук, что также сидели за этим столом, тихо перешептывались между собой, иногда поправляя волосы друг друга и легонько целуя друг друга в щёки, утопая в своих сострадательных, меланхоличных чувствах.       — Боже, Джин, меня сейчас стошнит, — выдохнул он, когда они присоединились к движущейся оживлённой толпе учеников.       Было ещё светло, но люди всё равно держали свечи, зажигалки и фонарики в телефоне, вместе покачивая ими. Юнги невольно кривился, когда видел случайных плачущих учеников, которые, как он знал, даже не пересекались с Хосоком. «Ему не нужна ваша притворная скорбь», — хотел прокричать Юнги. Но вместо этого он позволил Джину протащить себя сквозь плотную толпу, пока они не добрались до временного мемориала. Перед тем, как отойти, чтобы отыскать Намджуна, Сокджин сказал ему что-то, какую-то типичную утешающую фразу, — Юнги всё равно не слышал и никак не отреагировал.       Юнги остался один.       Он чувствовал себя отделённым от всех вокруг, удалённым и будто бы отставленным в сторону, словно он был отнесён к совершенно иной категории. Воздух был густым и сырым, временами дул сильный ветер; пролетая сквозь толпу, он трепал одежду и волосы, поднимал вверх чьи-то вещи. И Юнги стоял один против этого ветра. Один в окружении людей. Ему казалось, будто он тонет, каждый вздох застревал в горле и давался с трудом.       И появилась она, неизменный вестник плохих новостей. Женщина стояла на импровизированном подиуме прямо перед установленным на скорую руку экраном проектора. Юнги не сводил с неё взгляда. Подтянутая кожа, волосы, которые выбились из ободка, развевались на ветру. Руки, что выдавали её возраст: отёкшие и узловатые, трясущиеся и морщинистые, как измятая бумага. В этот день на ней был макияж. Её губы были алыми, и, когда она начала говорить, их разделили чуть кривоватые зубы. Ветер уносил каждое её слово, из-за чего Юнги ничего не слышал. Всё вокруг постепенно растворялось, и тёплый ветер внезапно показался невозможно холодным. Парень начал дышать чаще, и он мог почувствовать холодный пот на лице и спине. Он обхватил себя обеими руками, жалея, что не взял с собой свой кардиган.       И тут включился проектор. Первый слайд гласил: «В память о Чон Хосоке». У Юнги было много светлых воспоминаний об этом мальчике. Первый раз, когда он обедал вместе с Хосоком; тот случай, когда Хосок завязывал ему шнурки; тот раз, когда Хосок не мог нарадоваться новой прическе, ерошил свои волосы и весь день не переставал трогать их. Юнги любил его.       Нет, Юнги любит его. Никакого прошедшего времени.       Затем началось слайд-шоу, и показались первые фотографии. На первой Хосок сидел на покрывале для пикника вместе с Намджуном и Тэхёном, окружённый цветущими сакурами. Хосок, обнимая своих лучших друзей, сиял так же ярко, как и солнце. Фотография, очевидно, была сделана после того, как кто-то рассказал шутку, потому что Тэхён прикрывал ладонью рот, его глаза были сощурены, а Намджун вот-вот собирался демонстративно закатить глаза. Но Юнги всё никак не мог оторвать взгляд от Хосока. Это было время, когда он выкрасил свои волосы в самый красивый оттенок красного, который сверкал в солнечном свете, что освещал лицо Чона. Он выглядел как ангел: фотограф поймал момент, когда Хосок только начинал смеяться, широко раскрыв рот в форме сердца, и Юнги мог слышать этот смех сейчас, отчётливо слышал этот заразительный прекрасный смех. Чон смотрел не в камеру, а куда-то влево, глазами, полными счастья, глазами, сверкающими восторгом и весельем.       Это была прекрасная фотография.       Но Хосок мёртв.       Тот улыбчивый, ангельский мальчик был мёртв. И теперь Юнги больше никогда не услышит его очаровательного, дурашливого смеха снова.       О, господи.       Юнги чувствовал, будто распадается на части. Он упал, бросившись на траву, болезненные всхлипывания так же разрушали его тело, как желчь разъедала его желудок, слишком пустой, чтобы съесть хоть что-нибудь. Лёгкие ныли и закаменели — Юнги не мог дышать. Всё вокруг кружилось в его глазах.       — Нет! — пронзительно закричал он, слова смазанные и слишком резкие. — Он не мог умереть, — всхлипнул Юнги. Он обвил себя руками и стал наносить удары.       Его пустое полотно вдруг беспорядочно взорвалось уродливыми, несочетающимися цветами; хор раздора соответствовал хаосу его эмоций. Ничего не имело смысла, и всё причиняло боль, Юнги не думал, что хотел бы жить, когда Хосока больше нет с ним. Он не думал, что сможет прожить без своего солнечного мальчика. Мин был потерян. И никто не смог бы найти его, кроме Хосока. А Хосок был мёртв.       Он умер.       О боже, нет, он не мог, это всё не по-настоящему, он не может быть мёртвым...       Но он был.       Похороны проходили с открытым гробом.       Он не мог. Гроб был чёрным и гладким, отполированным до блеска. Юнги волочился вперёд. Он чувствовал слабость и дурноту, и единственное, что удерживало его, — сильная рука Джина на талии. Они достигли возвышения, и Юнги тяжело упал на колени перед ним, сильно зажмурившись. Господи, он не может этого сделать.       — Ты сможешь, — прошептал Джин, его дыхание замерло. Не спеша, со слезами на глазах, Юнги взглянул на него.       Вот и он. Хосок выглядел неземным. Его кожа была такой слабой и хрупкой на вид, что казалось, будто одного лёгкого прикосновения ладони было бы достаточно, чтобы повредить её. Мягкие каштановые волосы были украшены венком из цветов. Лицо Хосока было расслабленным и болезненно бледным, но, несмотря на это, он всё равно выглядел как принц в своём костюме и цветочной короне. Юнги приблизился и подхватил прядь хосоковых волос указательным и большим пальцами.       Они были такими же мягкими, как и выглядели.       Слёзы хлынули ещё сильнее.       — Я люблю тебя, — прошептал он через болезненное рыдание. — Я должен был сказать тебе это раньше. Я никого больше не полюблю, — пообещал Юнги. Это было обещание семнадцатилетнего школьника. Обещание, которое он сдержит, несмотря ни на что. Той ночью Юнги впервые с понедельника заснул.       Он крепко спал, и ему снились сны.