anything we might say

#np ben howard — promise for charlie.

Лалиса открывает глаза и тянется руками к потолку — там звёзды пластиковые и пыльные, а за окном солнце кусачее и жгущее кончик носа, высунься только из дома дальше магазина на углу. за стенами плещется зелёное море — ветер с такой силой играет с листвой, что кажется, только выйди за порог, сразу утонешь. Лиса ныряет в наружность с головой, в чём была — пижамные шорты и майка из шкафа старшего брата — малиновый капкейк под шапкой черносмородинового крема. футболка вся в мелких дырках, будто её ковыряли, царапали, драли намеренно, так нужно — мода, подростковый бунт. Лалиса ухмыляется самой себе пару лет назад, делает вид, что ножниц маникюрных в руке не замечает — «почему на плече дырка, мелочь, ты где лазила, да ещё и в моей одежде?!» — голос брата в ушах звенит звонко, он тогда кричал так, что ещё немного и голова бы его оторвалась, так заливался, будто не футболка дырявая, а сердце его вдруг. брат, кстати, уехал в другую страну, сказал, что не выдержит больше этого родительского контроля: «это тебе, мелочь, они всё прощают, пропускают мимо ушей, ты бунтарка, тебя сдерживать бесполезно — как огонь, как вода — где-то всё равно лазейку найдёшь, а я не такой упорный, во мне силы только с собой бороться, а не с миром вокруг.» отдал футболку и уехал, Лалиса больше его не видела и слышала только два раза в год — на свой и его день рождения. она тогда так и не смогла сказать, что сильнее из них как раз-таки он — бороться с миром не так сложно, как с монстром в лице самого себя. Лиса плетётся до магазина, входя, звенит колокольцами над дверью, кивает знакомой женщине на кассе, по привычке выруливает к холодильнику с мороженным и носом утыкается в чью-то спину. пахнет ванилью, корицей, кардамоном, сливками из баллончика - кондитерская на дому, для одного человека, кексы с противным изюмом — выковыривать вилкой; Лалиса щёку прикусывает, втягивает носом сладкую сахарную пыль, кто-то ойкает и отходит в сторонку всего на шаг — не далеко, не близко, руку протяни и не достанешь. волосы красные, пушистые, мягкие-мягкие на ощупь — Лиса не знает этого точно, но уверена, что так и есть — хочет потрогать, отдёргивает себя как от костра. девушка, улыбается смущённо; губы-клюква — яркие, кислые, щиплются ранками у уголков; глаза чёрные, без зрачков — будто в бездну смотришь, а она в ответ, ницшеанская, по канону; руки-ноги тонкие, кожа прозрачная и вся изнутри подсвечивается, как у эльфов — Лиса думает «а уши острые спрятаны под красным пламенем волос». перед ней Ундомиэль — сиреневый бархат, серебро тонкое переплетено в лист невесомый под горлом, душит-стережёт, проигрыватель оцарапанной пластинки «Life» на паузу ставит — зацикленный красивый диафильм. под ногами разворачивается карта Средиземья, по тонкому пожелтевшему от дальних дорог листу рассыпаются долины и реки, скалы, утёсы, озёра, леса — эльфийские леса, полные тайн и влажной темноты; за деревьями прячутся звери, у воды шелестят шёлк и газ — невесомые белые нити волшебных одежд. Лиса чувствует себя неловким Фродо, повстречавшим впервые Галадриэль — попавший сказочный персонаж в настоящее волшебство — не то, про которое пишут и стремятся рассказать всем и каждому, а то, которое боятся показывать, вдруг исчезнет насовсем и никогда не вернётся. Лиса думает, знает ли незнакомка перед ней каким чудом обладает, просто живя на этой планете, стоя вот здесь рядом (как только дорогу к людям нашла из своего леса), выбирая мороженное? и если не знает, то Лалиса обязательно должна ей рассказать, непременно, прямо сейчас. — советую черничное, — скрипит своим хоббитским голоском и пальцем тыкает в угол витрины. ей в ответ улыбаются (у Лисы заходится сердце в приступе боли), вытаскивают из льдов Антарктики два черничных пломбира, за локоть цепляют ободранный об асфальт (Манобан так неловко и так стеснительно, хочется загнать скейт под шкаф и никогда больше не доставать, чтобы не было этих царапин, болячек — асфальтовой детской болезни, не ребёнок же, взрослая и самостоятельная), ведут к кассе и потом на выход, сажают на качели неподалёку, открывают упаковку уже чуть подтающего мороженного и в руку вкладывают точно какой магический артефакт. пальцы у красноволосой холодные, и Лиса точно знает, что это не от мороженного. холодные руки — тёплое сердце, так, кажется, бабушка в детстве говорила. — я Розэ, — так просто, так легко — как цветок, как драгоценный камень, как название той самой кондитерской в маленькой кухоньке на два человека и кошачью миску под окном. — Лалиса, — пищит в ответ маленький хоббит и замирает, съёживается, прячет себя за сладким-липким черничным пломбиром, шумом листвы-океана, скрипом слишком низких качелей — ноги упираются в землю и кататься не дают по-настоящему, чтобы в небо подлетать и желудком чувствовать как теряешь связь с землёй. они молча едят мороженное: Розэ улыбается солнцу, слушает как вздыхает Лиса, краем глаза ловит каждое движение, знает, что ей неловко. на голые щиколотки Лалисы ветер кидает колючую пыль с дороги, царапками лёгкими пробегается и трогает коленку — целую, свежую ранку на другой от столкновения с асфальтом сегодня ночью оставляет в покое — «так уж и быть, милый друг». Лалисе страшно дышать перед таким невиданным божеством рядом, боязно сказать хоть слово — владыки обычно на мелочь не размениваются. правильную кличку ей в детстве брат дал — будто знал наперёд, что встретятся однажды два настолько отличных друг от друга мира. деревянная палочка от пломбира летит в урну рядышком и не долетает пару сантиметров, Лиса морщится и зажимается так, будто прямо сейчас Розэ нагонит шторм на несчастного жучка, утопит того в солёной воде — кара небесная, проклятье вмешавшемуся в хрупкий строй вселенной. Розэ бросает свою палочку и не попадает, та оказывается поверх лалисиной; жучок выдыхает и расправляет крылышки. — пойдём смотреть Хроники Нарнии? — тихо шелестит Розэ, голос свой вплетая в кроны старых деревьев над их головами. Лалиса кивает и встаёт, протягивает руку — она уже не боится, теперь перед ней обычная девушка, красивая до серебристых звёздочек в глазах, пахнущая сладко-сладко, человек, настоящий и не сказочный. Розэ улыбается так светло, так ярко — затмит солнце, ты только дай ей возможность; встаёт легко, вкладывает пальцы в ладонь напротив, мурашки сгоняет с плеч под одежду, подходит близко совсем, наклоняя голову к плечу — рассматривает, вглядывается, рисунки из книжек детских про эльфов и гномов разглядывает. они валяются на большом разложенном диване в комнате Лалисы, пьют вишнёвый чай, крошками от печенья чуть заветренного сыпят на пледы и покрывала, руки-ноги переплетают между собой в горе подушек — Карадрас, Багровый Рог, гномьи шахты внутри, врата Рохана вдалеке. черничные сумерки размешивает ванильный пломбир подсвеченного экрана ноутбука — там Лорд Кэр-Параваля ведёт за собой на битву своих солдат — Лалиса видит его краем глаза, фильм смотрит с лица Розэ. — знаешь, — тихо шепчет Манобан, губами утыкаясь Розэ в плечо, — Каспиан был моей первой любовью. Розэ слышит откуда-то из приоткрытого окна, сквозь разбушевавшийся к ночи океан голос Лалисы и поворачивается к ней, чтобы своими губами найти в темноте её. «а ты будешь второй».