Мальчики и девочки

Мальчишка становится Каге в самое неспокойное время, да ещё и в таком возрасте, Мэй думает, что ему просто не повезло. Она знала его отца, была наслышана о самом Гааре, но сейчас она видит его впервые и ничего особенного в нём не замечает, только делает вывод: этот Гаара — красивый мальчик. На первом собрании он лениво и даже немного снисходительно смотрит на остальных Каге, которые старше него в три (а некоторые даже в четыре) раза. Не боится, не стесняется, берет слово первым и тут же усмиряет старика Ооноки, вздумавшего, будто его возраст даёт ему право считаться априори лучше кого-то младшего. Он тихий, вдумчивый, от него веет властью, силой, остальные Каге тоже начинают это чувствовать и больше его не провоцируют. Возможно, именно из-за этой самой ауры силы и власти, витавшей возле него. А возможно, из-за того, что все знали: он джинчурики. И хотя он создавал вид уравновешенного, Мизукаге ещё слишком хорошо помнила Ягуру, который так же спокойно сидел на своем кресле Каге, пока его страна истекала кровью. Казекаге и правда был сосунком, в котором ещё только начали бушевать гормоны, и наделять его подобной властью в его возрасте было, мягко говоря, досадным упущением со стороны старейшин его селения. Его руки сцеплены в замок на столе, но пальцы едва заметно подрагивают. Связано ли это с полнолунием? Мэй следит за взглядом Казекаге и понимает, что это связано с её декольте и его возрастом, отнюдь не с луной. Мальчишка поднимает взгляд, отвлекаясь пока что от груди и сосредотачиваясь на глазах. Поняв, что Мизукаге догадалась, куда и с какой целью он смотрел, он смотрит на неё прямо, ничуть не стесняясь женщины. В этом взгляде так и читается: «И что теперь?» Райкаге что-то там говорит, Хокаге вступает с ним в спор, но Мэй не слушает ни одного, ни другого, она занята мальчишкой. Что это? Вызов? Или просто попытка замаскировать смущение под смелость? Он наконец отводит взгляд и до конца собрания не смотрит в его сторону, он полностью сосредоточен на том, что говорит Эй, и его пальцы больше не дрожат. Собрание длилось до вечера. Страна железа окутана снегами и мороз заставил Каге переждать ночь здесь, в комнатах, специально подготовленных Мифуне для гостей. Там гораздо теплее, чем на улице, но все равно холодно, Мэй кутается в одеяло и пытается уснуть. В тумане часто погода преподносит неприятные сюрпризы, здесь же с погодой было стабильно плохо. В коридоре слышались шаги, кто-то ходил взад-вперёд, мешал и делал и так сложную задачу уснуть ещё сложнее. Она бы вышла и пригрозила страдающему бессонницей убийством, но она уже легла в постель и даже немного согрелась. Шаги шелестели и шелестели, то становясь еле слышными, когда человек уходил вдаль коридора, и казались совсем рядом, когда он проходил под дверью. Со временем монотонные шорохи шагов перестали раздражать, наоборот незаметно погружали в сон. Мэй засыпала, топот убаюкивал.

***

На следующем собрании, сразу после войны, в Стране Земли, Казекаге уже мало кого удивляет своим возрастом. Он доказал свою состоятельность как командира и шиноби, больше никто за круглым столом не тыкает ему носом в его возраст. По правде говоря, Мэй даже толком не знает, сколько ему лет. Шестнадцать? Семнадцать? Спустя год после их последнего собрания он немного вытянулся, совсем чуть-чуть раздался в плечах и старался меньше говорить. Мэй думала, он просто стесняется выражать свое мнение, отличающееся от мнения Цучикаге, когда сам находится в его селении, но при первом же случае, когда ему пришлось всё же начать говорить более трёх минут, всё стало ясно. Голос Казекаге, сперва глубокий, вдруг срывался. Казекаге замолкал, недовольно хмурясь, и продолжал. Цучикаге в подобные моменты смотрел на него с насмешкой и неподдельным чувством собственного превосходства над щенком. На протяжении всего собрания мальчишка то украдкой бросал на Мэй взгляд, то в открытую пялился на неё. Ей льстит, что на неё обращает внимание красивый мальчик, а затем она вспоминает, что в данном случае мальчик действительно мальчик, к тому же и джинчурики, таких дразнить не стоит, и она никак не реагирует. Гаара ловит Мэй после собрания и прямо говорит: — Я хочу вас. Мэй делает вид, что удивлена, но на самом деле ей хочется смеяться, Казекаге хоть понимает, что и кому он говорит? Что предлагает? В конце концов она всё же смеется над Гаарой и говорит ему не морочить тёте голову и идти, пока она не успела передумать и сделать то, чего, похоже, его отец не делал, — надавать паршивцу по заднице. Мальчишка выглядит спокойным, другой бы послушал её совета, а этот хватает Мэй за руку и крепко сжимает, не причиняя боли. — Я серьезно. Я ничего не жду от вас, Госпожа Мизукаге. Только…это. Это же смешно. Он даже боится сказать вслух слово «секс». Что он вообще может в сравнении с её опытом? Пару раз поцеловать, погладить по бедру да подержать за руку? Она взрослая женщина, его возня под одеялом при задернутых занавесках её не интересует. Мальчик-то красивый, но учить его, что и к чему она не собирается. Мэй тут в няньки для маленьких озабоченных детей не нанималась. — Я тоже серьезно, вали к чертям, Казекаге, не то я сама тебя к ним отправлю. И вали поскорее, мое хорошее настроение не бесконечно и оно уже на исходе. Голубые глаза Казекаге потемнели, но разочарованным он не выглядел. — Хорошо. Моё предложение в силе. Мэй уже сложила нужную печать, чтоб мальчишка поторопился с уходом, но тот тут же исчез с песчаным вихрем. Мерзкий, наглый, самоуверенный… Мизукаге вдруг поймала себя на том, что начинает вести себя как старик Ооноки. Где-то старикашка из Камня прав: молодежь сейчас не та, что раньше. Красивые мальчики её времени никогда бы не спросили в лоб, они бы долго ухаживали и мысленно визжали бы от восторга, когда Мэй позволила себя поцеловать. О чём-нибудь большем до свадьбы они и не мечтали. Ну, а ещё в их головах никогда не могла появиться мысль о подобном предложении даже обычной куноичи, не говоря уже о главе селения. Чужого селения, надо заметить. Каге остались в Камне ещё на пару дней. Раньше такое считалось невозможным, чтоб Каге оставили свою деревню на такой продолжительный период, но сейчас мирное время, сейчас деревням ничего не угрожает и Цучикаге вполне может предложить остальным главам деревень оставить свои дела и провести несколько дней в качестве гостей здесь, он же отдал приказ советникам организовать экскурсии. Это тоже было неслыханно во времена войны, ведь любой шиноби из чужой деревни — враг. Потенциальный шпион. Ночью, в своей временной квартире, Мэй слышала топот. Тот самый, что убаюкивал её в Стране Железа. Она была больше чем уверена, что не спалось тут только ей и Казекаге. Это не в духе Какаши, даже если бы он бродил коридорами, никто бы всё равно не услышал. Эй ходил бы громче, а Ооноки не в том возрасте, чтоб так долго ходить самостоятельно. Невольно она вспоминала предложение мальчишки. Если он был честен, то его предложение могло иметь смысл. Они оба Каге, они постоянно заняты, искать кого-то просто нет времени и сил, для отношений нужно найти надёжного человека, нужно его узнавать, потом отношения требуют поддержки, они добавляют обязательств. Казекаге же предложил оптимальный вариант, по крайней мере, на их время нахождения в Камне. Мэй знала его, они прошли вместе войну, сражаясь бок о бок. А ещё он был красивым мальчиком. Возможно, стоило попробовать. Мальчишка (всё же это оказался он) дёрнул головой в сторону звука открывающейся двери. Он замер. Ждал. — Тебе тоже не спится, Казекаге? Гаара повернулся к ней, но всё ещё не подходил, замерев в том же самом месте, где находился¸ когда Мэй открыла дверь. Он настороженно сузил глаза. Спустя пару мгновений, поняв, что Мизукаге не злится, пожал плечами: — Шукаку. Мэй хмыкнула. — Ты разбудишь Эя, он тебе это не подарит, — она отошла от двери. — Проходи, я тоже сегодня вряд ли усну. Видимо, мальчишка по-своему понял это, и уголок его рта слабо дернулся в подобии оскала, а глаза угрожающе блеснули. Гаара вошёл в квартиру. Когда он проходил мимо Мэй, она бросила взгляд на его пальцы. Они дрожали. Едва она оказалась с Казекаге в одном помещении, температура тут же скакнула вверх. Он смотрел на Мэй, как на божество, его глаза блестели в свете луны. — Может, тебе чаю, Казекаге? Если бы у Гаары были брови, жест, что он сделал, был бы выразительней, а так у него только дернулся иероглиф на лбу. На мгновение в голове Мэй проскользнула мысль, что это безвкусица — набивать тату со словами прямо на лбу, а уже через секунду мальчишка вжимал её своим телом в стену. — Я не хочу чай, Мизукаге-сама. Руки на её талии действительно дрожали, лицом Казекаге ткнулся ей в плечо. Похоже, Мэй оставалось только надеяться, что этот опыт будет у него не первым. Она погладила его по встрёпанным волосам. — Да, я слышала, чего тебе хочется, — губы мальчишки коснулись её обнаженного плеча и даже так чувствовалось, что он улыбается. — Но не надумай себе слишком многого, я хочу просто… — Я знаю, — перебил он. — Мне тоже не нужно ничего большего. Гаара поднял голову и поцеловал Мэй. Губы у Казекаге оказались мягкими, не тронутыми ветрами Суны, он касался ими аккуратно, осторожно, то ли потому, что самому хотелось нежности, то ли потому, что всё ещё боялся спугнуть женщину своим напором. Одна его рука прижимала Мэй ближе за спину, вторая оглаживала бедро. Всё его тело дрожало, похоже, он волновался больше, чем хотел показать. Его руки касались голых плеч Мизукаге, и то ли она просто давно не была с мужчиной и успела забыть, какими грубыми бывают их касания, либо с его руками было что-то не так. — Казекаге. Мальчишка отвлекся от поддевания её платья и поднял на неё взгляд. На его лице красными пятнами появился румянец, который на бледном лице выглядел нездорово. — Я…Я делаю что-то не так, Госпожа Мизукаге? — Твои руки как наждачная бумага. Казекаге удручённо взглянул на женщину, мол, что я с этим могу сделать, а потом чуть закатил глаза, словно вспоминая что-то. — Извините. Он отпустил её, и она вздрогнула от того, каким холодным оказался воздух. На руках мальчишки появились трещины, как во время войны. Он тряхнул ими и с них осыпался песок, он провёл ими вниз, и песок оставил его одежду. — Извините, — повторил Гаара и снова коснулся её губами, руками, телом. Теперь его руки и правда были мягче, он поддел подбородок женщины пальцами, заставляя её приподнять голову, поцеловал. Аккуратно касался губами, попытался лизнуть. Мэй приоткрыла рот, побуждая его к более активным действиям, в этот самый момент он коротко простонал ей в рот, прижимая крепче и срываясь всего лишь на мгновение, больно впиваясь пальцами ей в бедро, сжимая пальцы в волосах. Это должно было быть неприятно, она пыталась убедить себя в этом, красивые мальчики не должны себя так вести, он же практически кусал её уже. Она пыталась, но в низу живота всё судорожно сжалось, ноги подкосились и Мэй чуть не упала. Мальчишка подхватил её, не прекращая лапать за бедро, с каждым разом всё наглее пробираясь рукой то меж ног, то к ягодицам. — Где тут спальня? — отрываясь от губ, спросил он. Голос мальчишки стал низким и хриплым, от самого этого голоса внутри тоже что-то задрожало. Мэй попыталась сказать, что первые двери, но услышала вместо этого лишь томный нечленораздельный стон. Как она до такого опустилась? Как её до такого опустили? Возможно, он всё-таки её понял, потому что прямиком прошёл туда, где стояла кровать. Было темно и он практически споткнулся о кровать, бросая на простыни Мэй и наваливаясь сверху. Мэй точно не знает, когда оказалась без одежды, только почувствовала, как ловкие пальцы Гаары касаются груди, как мальчишка целует и тут же кусает место поцелуя, отчего женщина выгибается, плотнее прижимаясь промежностью к его паху, чувствуя настрой Казекаге даже через плотную ткань брюк, которые почему-то на нём ещё остались. Мэй обхватывает его за плечи, целует в шею, тянет руку вниз, сжимает член через ткань. В такие моменты мальчишка шипит и стонет, его пальцы, влажные, сгибаются в ней, и Мэй словно током бьёт, ей странно думать о том, что будет дальше, если сейчас с ним уже такое происходит. Особое внимание он уделяет груди, большой и упругой, его язык делает именно то, что надо и там, где надо, будто они уже много лет вместе. Кожа Казекаге была горячая, ладонью Мэй чувствовала шрам на его груди — один-единственный. Мальчишка резко отстранился. От неожиданности и досады женщина простонала. Видимо, это получилось уж слишком жалобно и обиженно, что он поспешил успокоить: — Я сейчас. Мутно, но Мэй увидела, что он пытается справиться с брюками. Получается плохо, руки не слушаются, и Мэй решает помочь ему. Она нагибается над ним, не замечая, какой взгляд мальчишка кидает на её грудь, в мгновенье бросая то, чем занимался. Мэй касается застёжки, отмечая, что она скользкая от влаги, от пальцев Гаары, задачу усложняет её состояние и то, что ткань сильно натянута и… влажная. Похоже на то, что первый раз за эту ночь он уже кончил. Когда они в четыре руки всё же расстегнули его брюки, Мэй провела крепко сжатой ладонью по крепкому, обвитому венами… А потом её снова опрокинули. Они оба уже не могли терпеть, Мэй обвила ногами талию Казекаге и направила его внизу рукой. Мэй услышала рык над ухом, а затем почувствовала, как правильно и невыносимо приятно он её наполняет. Мальчишка должен был быть поаккуратней, но он сразу взял быстрый темп, каждым движением доводя её до конца. Он впился зубами ей в плечо, Мэй прижимала его голову крепче, выгибалась ему на встречу. Первый раз всё закончилось со звёздами перед глазами, разноцветными пятнами на потолке и песком под ногтями — на пике она пыталась поцарапать Гаару. После мальчишка ткнулся лбом Мэй в плечо и тяжело дышал, не перекатываясь на другой край кровати, не оставляя её тело. Он убирал волосы с её лба, целовал грудь и плечи, пытался быть нежным. Это чувствовалось в прикосновениях его рук к груди Мэй, в поглаживаниях, в коротких поцелуях на щеках и шее. Он начал двигаться во второй раз, теперь уже более размеренно. Гаара взял в свою ладонь руку Мэй, ту самую, с набитым песком под ногтями. — Не делайте так больше, — он поцеловал тыльную сторону ладони, — Госпожа Мизукаге. Не хочу, чтоб вам было больно. — Я сама решу, что мне делать, твоя задача заключается не в том, чтоб давать мне советы. Мальчишка оскалился. В темноте комнаты он выглядел как демон, нависающий над ней, с бледной кожей, ужасающими глазами, — болезненно-возбужденные, без зрачка, блестящие они действительно были похожи на глаза адского существа — чёрная кайма вокруг них только добавляли ему какой-то демонической внешности, как и растрепанные волосы. Только сейчас она замечает, как же Казекаге на самом деле ужасен в своей страсти. Он поднимает руку и тянется ею к щеке Мэй, поглаживает, нагибается и широко проводит по ней языком. Он прислушивается к едкому замечанию Мэй и начинает двигаться сильнее, протаскивая её по кровати, вырывая стоны и несдержанные крики при особо удачных движениях. Гаара схватил обе её руки и удерживал за запястья над головой женщины. Второй оргазм выжал из Мэй всё. Она лежала уставшая и засыпающая, когда почувствовала, как пальцы мальчишки снова касаются её бедра, как тянутся к промежности. Мэй хлопнула его по ладони. — Я хочу спать, Казакеге. Дальше развлекай себя сам. Уже засыпая, Мэй чувствовала, как его рука снова касается её тела, но уже не бедра, а груди, приобнимая и поглаживая. Несколько раз она просыпалась посреди ночи и видела, как он стоял у окна, спиной к ней, без какой-либо одежды, и с кем-то говорил, хотя никого, кроме них, в комнате не было. В один из таких случаев он обернулся. — Спите, Госпожа Мизукаге. Мэй закрыла глаза и больше той ночью не просыпалась.