Мальчики и девочки

      Он не смотрел на Мэй, этот стеснительный мальчик. То ли оттого, что боялся, то ли оттого, что считал себя виноватым. Сидел, потупивши взгляд, смотрел на собственные ладони на коленях и всё. Розовые его волосы падали на опущенное лицо, отбрасывая острые тени на щёки.  — Поздравляю Вас, Мизукаге-сама, — добродушно улыбалась девчонка-ирьенин. Тоненькая и высокая, и наивная. Мэй лежала на кушетке, эта девочка водила по её животу какой-то штукой, а на экране Мэй видела мелкое бледное пятно, которое предположительно было её ребёнком. И Мэй тоже не смотрела Канато в глаза. Возможно, оттого, что тоже стеснялась при этой девочке, а возможно оттого, что только месяц назад, когда это возможно и случилось, она провела прекрасные пару недель в Облаке с Казекаге. Ребёнок мог быть не от её новоиспечённого мужа, а от вполне устоявшегося любовника из страны Ветра. Теперь бы только определиться, радоваться ей или рыдать. Оставалось разве что молиться, чтоб этот ребёнок (если ему повезет родиться наследником двух шиноби) был похож на Мэй.  — Пять недель, — радостно сообщает девчонка и вручает Мэй распечатанную фотографию её будущего ребенка. Это не похоже на ребенка и на человека вообще. Чёрное пятно с белой точкой. Но девчонка радуется за Мэй, объясняет, что ей теперь нужно есть, что можно и нельзя делать, и вообще щебечет о радостях материнства. Мэй хочет ребёнка. Правда хочет. И всегда хотела. Это почти жизненная необходимость — ребёнок займёт её место, станет политиком и воином. А в свете последних событий — ещё и знатью, родственником Дайме. Это Мэй совсем не нравится, но ничего не поделать.  — Не выглядишь счастливым, Канато. Её нежный муж всё ещё стеснительно пялился то в угол, то в пол, и на Мэй взглянул только сейчас, когда она обратилась непосредственно к нему.  — Я очень рад, — он смущённо улыбнулся, — Мне всегда хотелось быть папой. * * * В тот день Мэй оставила работу после обеда, уже просто не получалось сконцентрироваться, уж слишком неожиданной была новость. Она знала, что это должно случиться — таблетки она перестала пить больше месяца назад, все ждала задержки. И после того, как это случилось, Мэй не могла найти себе места — оно было всего лишь бледной точкой на экране, а на нём уже была ответственность за репутацию Дайме, деревню Тумана и их с Казекаге секрет. Канато ждал её дома, как обычно. Он готовил, убирал и делал всё, чтоб уставшая после работы Мэй не утруждала себя ещё и домашними делами после полуночи. В остальные дни она приходила ночью, и Канато уже спал. Сегодня же он был удивлён.  — Ох, мы сможем поужинать вместе, — его милое личико тронул румянец, и он засуетился по кухне, накрывая стол. Всё же Канато был хорошим мужем, и было видно — он влюблен. Они были бы идеальной семьей, если бы Мэй хоть немного любила его и была абсолютно равнодушной к песчаному мальчишке.       Говоря о нём, Мэй не может не сдержать разочарования — ей придется ограничить их общение на время беременности. Хотя бы из-за уважения к Канато.  — Я на самом деле очень рад, — говорит он за ужином. Готовит Канато не очень, но видно, что очень старается.  — Но мне тревожно, — вдруг начинает он. — Вот родится мальчик или девочка, станет ниндзя, и что я буду делать? У меня есть племянник, и я знаю, как обращаться с детьми, но ниндзя… Я не знаю, как их воспитывать. Особенно если они — будущие Каге. До этого Мэй никогда не думала о том, что Канато тоже растерян. Что он тоже волнуется о будущем и судьбе возможных детей. Только сейчас она начала смотреть на него как на мужчину, а не как мальчика, который делит с ней дом и иногда постель. Все эти семейные дела были новы для них обоих. Для Мэй — потому что у неё никогда и не было семьи, только мама, и та была только в детстве. А у Канато всегда была большая семья, в которой ценились узы и кровь, он никогда не жил в мире ниндзя, никогда не сражался. Такой нежный мальчик.  — Всё будет в порядке, — Мэй касается его щеки, такой гладкой и тёплой. — Я знаю, как воспитывать ниндзя, не волнуйся. На несколько секунд Канато оставляет свой ужин и смотрит в глаза Мэй. Его взгляд раньше казался таким глупым и поверхностным, но теперь она видит, что на неё смотрит не мальчик, но муж и будущий отец.  — Мы должны воспитать ребёнка хорошим человеком и Каге. Я не знаю, как воспитывать ниндзя, но я знаю, как любить детей. Это единственное, что имеет значение, я думаю. Внезапно Канато и сам заметил, как долго он смотрит в глаза Мэй, и в этот же момент его лицо побагровело до самых ушей. Вначале их брака в такие моменты он извинялся и отворачивался, но теперь он просто зажмурился на мгновение и вернулся к еде. Быть беременной оказалось намного легче, чем того ожидала Мэй. Она видела многих женщин в положении, и то впечатление, которое сложилось у неё о беременности, не вдохновляло. Отекшие ноги, тошнота по утрам и не только, боли в спине и — самое ужасное — тотальная беспомощность на поздних сроках если не пугали, то заставляли отложить беременность на попозже. Ничего из этого не случилось. Она будто и не была беременной. Мэй продолжала делать свою работу, не ограничивая себя ни в чем: ни в объеме исполняемых обязанностей, ни в выездах из деревни ни в миссиях. Единственное лишение — алкоголь, но Мэй никогда и не питала к нему особенной любви.  — Может тебе стоит хотя бы приходить домой пораньше? Или попросить кого-то другого подменить тебя? — пытался образумить её Канато. Он был хорошим мужем и будущим отцом — детская была обустроена одними лишь его усилиями, детская одежда скуплена и сложена, всё было готово для нового человека в этом мире. До его прихода оставалось еще шесть месяцев.  — Я справляюсь. Наш мальчик не отвлекает Мизукаге от работы, — отвечала она за поздним ужином. То, что будет мальчик, им сказали ещё пару месяцев назад. Ирьенин, который проводил УЗИ, сказал, что на самом деле трудно определить из-за положения плода, но скорее всего это таки мальчик. Спустя месяц это же сказал и другой Ирьенин, и Канато в тот же день с энтузиазмом перебрал все мужские имена в своей семье и накупил ползунков с динозаврами, сюрикенами и машинками.  — Как насчет Широ? Так зовут моего дядю, — предлагал он дальше. Свой ужин он давно закончил, и завел свой любимый разговор — о ребёнке.  — Неплохо.  — Аме?  — Я не назову своего сына именем другой деревни, — слегка насмешливо сказала Мэй. Пожалуй, ей нравились эти разговоры.  — Ой, прости, — Канато улыбнулся. — Всё время забываю, что имею дело с Каге, — чуть рассмеялся он.  — Такаши*? — Мэй решила продолжить шутку.  — Фу, — отмахнулся Канато, — я только наследник, и то не прямой, — он пытался выглядеть недовольным, но его улыбка и глаза выдавали веселье в нём.  — Юки? — предлагает он снова. Мэй не знает, как это жить в семье, но с Канато, похоже, она начинает это понимать. Её гражданский муж раньше казался ей изнеженным, пассивным, но со временем она понимает, что это. Это забота. Она такая непривычная, когда приходит от человека, который не обязан заботиться о тебе. Который делает это не потому, что ты — Каге деревни, не потому, что ты — шиноби, который защищает, не потому, что ты — сильнее. Просто так, потому что Канато хочет заботиться, потому что ему нравится, потому что он любит. И думая обо всём этом ей становилось стыдно. Канато такой идеальный муж, который на самом деле, оказался в абсолютно тех же условиях, что и Мэй — он не выбирал того, с кем проведет жизнь, его просто поставили перед фактом родственники. И он не ведёт себя так, будто он жертва, наоборот, он исполняет роль, которую ему навязали, отдавая всего себя, проводя практически весь день в одиночестве. А она ждет встреч с Казекаге. Слушая вдохновленную болтовню Канато, смотря в его голубые глаза, она приняла окончательное решение. Этого больше не повторится. Мэй закончит всё с Казекаге на следующем собрании. Он красивый мальчик, и как бы ни было жаль его терять, с ним у них никогда не будет подобного уюта. Гаара не будет смотреть на нее такими влюблёнными глазами, и уж точно он не сможет оставить свой пост Каге для заботы о ней и ребёнке.  — Канато, — её голос чуть дрожит.  — А? — встрепенулся он, услышав ноты серьезности в разговоре. Но она ничего не говорит ни в это мгновенье, ни в следующее. Канато понимает, что наверное, сейчас будет что-то важное, поэтому он ждет и следующие полминуты.  — Ты… Ты пойдёшь со мной на следующее собрание? * * * Суна — неприветливое место. Ещё более неприветливым оно стало для Мэй в тот момент, когда она решила бросить песчаного мальчишку. Собрание в этот раз проходило в его деревне, и всё вокруг будто бы знало, что его повелителю скоро сообщат неприятные новости. И словно знало, что Мэй — тому причина. Никакой бури за день до собрания быть не должно, этот день специально выбирали шиноби Песка, чтоб все Каге могли спокойно добраться. И всё же ветер бросал колючим песком в лицо совсем нещадно. Мэй была на восьмом месяце, и ей уже становилось неудобно из-за живота, она легко уставала, а жара, этот ветер и песок только всё усложняли. Ещё и Канато не смог отправиться с ней — его пожилая мать внезапно слегла, и оба её сына остались с ней на некоторое время. Канато обещал приехать в день Собрания, чтоб не оставлять свою жену одну, и назад они поедут вместе. А пока она тащилась через пустыню только с Ао и Чоджуро. У Казекаге был брат — укутанный в черное кукловод, настолько непримечательный, что Мэй даже не помнит, как его зовут. Кадзуто? Кадзухо? Впрочем, это не важно. Важно лишь то, что встретить их должен именно он, и Мэй щурилась от песка, вглядываясь в размытый и плавящийся от жары горизонт. Черная точка вдали отдаленно напоминала ей силуэт нужного человека. Уже через несколько минут можно было разглядеть острые уши капюшона, и Мэй облегченно выдохнула. Ещё чуть-чуть и она будет в комнате с кондиционером и душем.  — Я — Канкуро, ваш сопровождающий, — говорит кукловод, встретив их команду. По всем правилам приличия он должен хотя бы поклониться в знак уважения к лидеру другого скрытого селения, но он делает кое-что во много раз лучше. Он протягивает флягу с водой. Мэй не злится на него. Канкуро ведет их сквозь пустыню, и чудесным образом там, где еще минут пятнадцать назад был только песок, вырастает деревня. Скрытые деревни всегда трудно найти, но Суна в этом плане постаралась, наверное, больше всех.       Канкуро скрывается так же, как и его деревня. Каждый миллиметр его тела покрывает мешковатая одежда. Мэй никогда не видела его волос, она не знает, блондин он, как его сестра, или волосы под его капюшоном горят алым, как у брата. Смотря на его вечно загримированное лицо, нельзя даже сказать, похож ли он на своих родственников внешне. Наверное, если бы он снял капюшон и смыл грим, Мэй бы не узнала его на улице. Так что она просто смотрит на фиолетовые полосы на его щеках, не имея никакого понятия о том, красивый он мальчик или нет. Их сопровождали до самого отеля. Комната Мэй была на седьмом этаже. Достаточно высоко для того, чтоб в окно никто залезть не мог. Мэй смотрит на песок на полу, на смятую постель, на песчаную бутыль возле стены и в конце концов на недовольного Казекаге радом с бутылью, понимая, что для него никогда не будет слишком высоко или слишком неприлично.  — Что я должен думать об этом? — его голос ровный и спокойный, абсолютно такой же, как и всегда. Если не смотреть в его жёлтые глаза так сразу и не скажешь, что он злится.  — Что хочешь. Только думай об этом в другом месте, я устала, и хочу побыть одна, — пытаясь не смотреть на Гаару снова, Мэй прямиком направлялась в душ. Она говорила подобные слова, но думала совсем не об этом. Казекаге ждал её. Кровать была смята в нескольких местах, так, будто мальчишка плюхался туда лицом вниз, а потом пытался все исправить.       Он был привычно одет в свои красные одежды, но на нём не было ни одного ремня и… Мэй глубоко вдохнула, чтоб быть уверенной. Да, так и есть, он приятно пах чем-то сладким. И как она может оставить такого красивого мальчика без себя? Гаара не мешал ей. Она приняла душ, переоделась и даже приготовила себе чай, пока Гаара бездействовал, сидя на кровати и скрестив руки на груди. Он вяло следил за ней взглядом, пока Мэй ходила туда-сюда сначала в полотенце, а потом в чистой одежде.  — Оно моё? — наконец говорит он. Мэй не считает нужным отвечать, это дело только её и её мужа. «Гражданского мужа», — осуждающе говорит внутренний голос, но Мэй давит эту мысль. Казекаге всё так же сидит на кровати, настоящий шиноби. Будь её ребёнок их общим… Ей страшно представить его судьбу, но по крайней мере он бы точно был ниндзя. Крепким, отчаянным и смелым, в его теле была бы чакра, он бы исполнял миссии и был бы защитой деревни.       Та забота, которой её окружал Канато, сильно подкупала, и со временем Мэй начинала забывать, что на самом деле её муж — гражданский. Вспоминая об этом ей становится стыдно. Глаза мальчишки всё еще горят желтым, его пальцы дрожат, бесцветные брови чуть хмурятся. Не знай Мэй его, она бы подумала, что он сдерживает слезы.  — Я… — наконец начинает он, — Я не хочу ничего прекращать. Если это не моё, то всё хорошо. Мэй смотрит на него, и не видит того насупившегося мальчика, что сидел на её диване пару мгновений назад, теперь там сидел мужчина. Он откинулся назад, приподнялся на кровати на локтях. Его желтые глаза больше не выражали злости, они снова выглядели такими, какими их видела Мэй все эти ночи. Она же всё решила давно, ей нужно оставить Казекаге ради… Ради чего? Ради Канато? Ради мужа? Ради гражданского чиновника? Когда она вдруг так изменилась, что семья с не-шиноби ей стала казаться нормой? Уют — это конечно хорошо, но Мэй — ниндзя, ей со временем приестся эта вся гражданская чепуха. Мальчишка всё еще там, всё ещё призывной и распутный, всё ещё смотрящий на Мэй этим своим желтым взглядом, всё еще ужасающе сильный.  — Подойдите уже, — требует он, когда всё это ожидание начинает раздражать его. Она абсолютно уверена, что делает ошибку, когда смотрит Гааре в глаза, потому что там — злость и похоть, смесь, которая всегда подкупала Теруми. Она точно ошибается, когда всё же идёт навстречу, когда медленно, сомневаясь, снимает легкую домашнюю одежду. Всё еще ошибается, когда не останавливает Гаару. Он расстегивает свои одежды с бесконечным количеством застежек и пуговиц, и первая алая вещь уже брошена на пол. Казекаге поднимается к ней, белые пальцы бьет чуть заметная дрожь, когда они касаются оголенного плеча Мэй.       Ненавязчивый приятный запах, исходивший от его тела, успокаивал и завлекал. Она уже не знает, такую ли большую ошибку совершает, позволяя Казекаге стягивать резинку со своих волос, разрешая себя гладить и касаться везде, где он хочет. На бедрах Гаары всё ещё надеты форменные штаны, но это исправимо. На волосы Гаары падают солнечные лучи, и из алых они превращаются в огненные. Пальцы Мэй зарываются в них, перебирают и гладят. Приглаживать их все равно не получается — выбиваются из-под ладони острыми непослушными локонами.  — У тебя красивые волосы, Казекаге, — говорит Мэй, но вторую руку тянет не к голове мальчишки, а к его штанам. Он замирает, опустивши руки вдоль тела. Ремня на штанах предусмотрительно нет, и единственная пуговка на ширинке выскальзывает из петельки меньше чем за мгновение. Алая ткань без поддержки свободно падает вниз к ногам. Мэй смотрит на Казекаге, такого вдруг растерянного от внезапного комплимента, с его бледными зелеными глазами и спущенными штанами, не знающего, что случится следующим. В этот момент она не понимает, как могла всё это считать ошибкой? В её спальне, под её пальцами самый сильный шиноби Страны Ветра. Мэй может указывать что делать самому Каге. Пусть и только в пределах спальни. Как такая власть может быть ошибкой?  — Иди в ванную. Казекаге словно приходит в себя ото сна.  — Будете снова делать мне больно, Мизукаге-сама? — тон обвинительный, но Гаара улыбается. Мэй гладит его по нежной белой щеке, чуть царапает и чувствует песок на пальцах.  — Просто не хочу, чтоб нам что-то мешало. Казекаге весь в делах, и от зари до зари сидит у себя в кабинете, не имея свободной минуты. Мэй знает, она сама такая же. И в те небольшие свободные промежутки времени, когда Каге занимаются собой, они быстро ополаскиваются, на ходу едят и перебрасываются между делом фразами с родственниками или друзьями. Наверное, именно поэтому у Гаары такое блаженное выражение лица, когда он погружается в тёплую воду. Песок они уже смыли, но Мэй хочет посмотреть на такого мальчишку ещё немного. Гаара настороженно следит взглядом за рукой Мэй, пока она тянется за шампунем. Её тело чуть нагибается над Гаарой, пока она намыливает его алые волосы, и большая полная грудь оказывается прямо напротив лица Казекаге. Краем взгляда Мэй замечает, как чуть краснеют его щеки и нос, но не понимает, это от близости или от теплой воды. Ещё некоторое время совсем ничего не происходит. Мэй зарывается пальцами в волосы в пене, надавливает ногтями на кожу головы и буквально чувствует, как расслабляется тело под ней. Она убирает его влажные волосы назад, и пусть даже так, даже в пене, они кое-где выбиваются, но таким Мэй видит мальчишку впервые. Его лицо открыто, щёки чуть розоватые, а иероглиф на лбу кричаще заметен. Из-за закрытых глаз он выглядел как очень нелепая голая панда. «Или очень милый мальчик», — спешно добавляет подсознание Мэй. Она смывает шампунь, и Гаара открывает глаза, унося прочь все глупые сравнения.  — Может, наконец скажешь, сколько тебе лет, Казекаге-доно? Раздражение появляется на только мгновение назад таком спокойном и расслабленном лице мальчишки.  — Я достаточно взрослый, — фыркает он. И тут же получает пощечину. Не сильную, такую, чтоб мальчишке вроде него понравилось. И ему нравится. Его влажные волосы падают ему на лицо, из лопнувшей губы выступила маленькая капля крови. Гаара улыбается, и капля становится больше, тоненькой розовой линией тянется к подбородку. Мэй сжимает подбородок Казекаге пальцами, поворачивает ранкой ближе к себе, и целует. Неаккуратно, так, чтоб рана саднила, чтоб мальчишка чувствовал вкус крови. Наверное, боль выводит Гаару из неги, и он начинает действовать. Касается пальцами груди, но только на миг, потому что Мэй вся вздрагивает, прерывая поцелуй. Не так, как обычно.  — Я… причиняю боль? Мэй качает головой и оглаживает округлый живот.  — Всё из-за моего положения. Тело такое чувствительное, — будто бы оправдываясь, говорит она, — Но всё хорошо, продолжай, Казекаге. С этого момента Гаара всё чаще бросает взгляд на её тело, но не на грудь, как до этого, а на живот, который до этого будто бы игнорировал. Долго так продолжаться не может, и Мэй снова бьет его по лицу, уже с другой стороны. Мальчишка почти всхлипывает. Мэй наклоняется над ним ниже, целует влажную горячую кожу под челюстью, а затем сразу кусает место укуса. Непривычный к такой грубости мальчишка дергается, и снова получает пощечину.  — Тебе нужно быть осторожнее со мной, случайно заденешь в неправильном месте, — она снова оглаживает живот, — и я перестану с тобой играть. Гаара кивает. Его бледные пальцы опять касаются тяжелой груди. Сначала осторожно и легко, не зная, как Мэй будет реагировать в этот раз. Нежные поглаживания, видимо, нравились Мэй, но всё же телячьих нежностей она не любила. Под водой Мэй начала оглаживать живот Казекаге, и очень быстро нашла место, где Казекаге тверже и горячее всего. Мальчишка не прекращал своего занятия, разве что стал наглее и чуть грубее, сжимая грудь обеими руками. Рука под водой обхватила член мальчишки сильнее, сделала первое движение. Вода мешала гладкому скольжению, делая его более прерывчатым, но судя по лицу Гаары, всё и так было лучше некуда. Хватило всего пары движений, чтоб руки Гаары опустились с груди на талию, сжались крепко на бёдрах и подтянули Мэй ближе. От движения вода в ванне плеснула за края, но никто не обратил внимания. Мэй обратила внимание разве что на то, какой горячий Гаара там, внизу, и как настойчиво он прижимает её бёдра к своим. Мэй касается острыми ногтями челюсти мальчишки, ещё не царапает, просто надавливает, заставляет ощущать. Будь они сейчас в спальне, рука Мэй уже была бы в опасности из-за песка, но сейчас она вольна делать с Казекаге, что хочет. Мальчишка оглаживает ягодицы Мэй под водой, обхватывает их ладонями и чуть приподнимает Мэй над собой. Член входит легко и оба Каге вздрагивают. Мальчишка грубо сжимает ягодицы Мэй, тянет на себя, заставляя двигаться. И Мэй двигается. Медленно, им обоим хотелось бы быстрее и жестче, но оба понимают — сейчас надо осторожно. Кожа Гаары такая ровная и бледная, что Мэй не может не представлять, как выглядели бы на ней красные полосы от царапин. Она касается ногтями кожи под ухом и с нажимом ведёт к ключицам, оставляя белые полосы, которые тут же наливаются самым прекрасным оттенком алого.  — Я… — дыхание мальчишки сбивается, пальцы на ягодицах Мэй ощутимо дрожат, — я скоро…  — Я знаю, — Мэй ведёт ногтями теперь от ключицы, вдоль груди к ребрам. В этот раз нажим сильнее, и на белых полосах проступают красные капельки, сливаясь между собой. Мальчишке точно больно, но Мэй чувствует, как ему все это нравится. Как нравится быть беззащитным, как нравится бояться и видеть собственную кровь. Ему нравится так, что когда Мэй снова проводит ногтями по тем же царапинам, подзадоривая боль и пачкая пальцы в алом, мальчишка напрягается и так сильно сжимает пальцы, что Мэй и самой больно. Она и сама уже очень близко, поэтому Мэй ускоряется, желая взять от последних движений всё. Глаза мальчишки закатываются, Мэй слышит слабый полустон-полухрип, видит, как дергается его кадык. Шея у Гаары такая тонкая и бледная, так беззащитно открыта сейчас, что Мэй не понимает, как можно устоять перед всем этим. Рука сама тянется к горлу мальчишки, ладонь сама накрывает кадык, пальцы сами касаются челюсти с обоих сторон и слегка сжимают. Гаара бросает на Мэй испуганный взгляд и совсем немного дёргается всем телом, но Мэй сильнее прижимает его собой ко дну ванной. Это должно было оттолкнуть мальчишку, но Мэй чувствует, как судорожно дрожит тело под ней, как пальцы Гаары впиваются ей в бедра, она чувствует, как ему… хорошо. Мальчишка зажмуривается и сглатывает, и Мэй накрывает от ощущения с трудом движущегося кадыка под ладонью. Похоже, это всё. Гаара запрокидывает голову и выгибается. Гаара прекрасен в своем наслаждении, и в миг перед высшей точкой Мэй выдыхает:  — Господи, сколько же тебе лет?.. — и сама сжимается, переживая искры перед глазами и пламя в теле, сжимая бедрами бока мальчишки и… И сквозь звон в ушах слышит тихую хриплую цифру. Мэй кажется, что ей послышалось, вялым от разрядки умом она пытается вспомнить цифру, которая была бы похожа по звучанию, с которой можно было бы перепутать. Это невозможно. Нет, она не думала, что Казекаге будет двадцать пять или около того, но то, что она услышала… Мэй убирает ладонь с его горла и смотрит в его лицо. Глаза Гаары закрыты, румянец пылает на его щеках, но теперь не понятно, это из-за того, чем они только что занимались, или из-за того, что он только что сказал. Его член всё ещё внутри Мэй, и ей вдруг становится неловко от всей этой ситуации. Она чуть приподнимается над телом мальчишки, снова бросает взгляд на Гаару в попытке увидеть его глаза, но мальчишка упрямо держит веки сомкнутыми. Мэй оставляет его в ванной одного, и вялыми пальцами подцепляет полотенце с вешалки. Кое-как она вытирает волосы, пытаясь собраться с мыслями. «Чёрт, я не просто сплю с мальчишкой, я, может быть, беременна от него», — эта мысль бьет в голову. Мэй знала, что он юн. С самого начала он не выглядел даже на двадцать, Мэй понимала, на что идет.  — Это проблема? — мальчишка подает голос. Мэй оборачивается и встречается с его зелёным взглядом. Гаара не выглядит напуганным или взволнованным, но они слишком часто видят друг друга, чтоб узнавать волнение по другим признакам. Пальцы мальчишки, побелевшие на кончиках, вцепились в бортик ванной. И правда, проблема ли это? Кто её осудит? Совет Джонинов в деревне мальчишки решил, что тот достаточно взрослый и сильный, чтоб быть их Каге. Потом сама Мэй и остальные Каге решили, что он достаточно взрослый, чтоб быть главнокомандующим. А потом Мэй единолично решила, что он достаточно взрослый, чтоб вжимать её в постель и трогать там, где ему хочется.       Они все в этом мире сошли с ума, не иначе. В его возрасте нужно заниматься ерундой и делать ошибки, а не быть главой страны, любовником и потенциальным отцом. Гаара всё ещё смотрит на Мэй, ожидая ответа. Красные полосы от чужих пальцев на его шее ещё не сошли. Мэй теперь точно знает о его возрасте, точно знает, на кого она сейчас смотрит, и понимает, что менее красивым мальчиком Казекаге от этого не стал.  — Всё в порядке, — честно отвечает Мэй. В его зеленых глазах отчетливо видно облегчение, все тело мальчишки будто бы расслабляется. А уже через мгновение Гаара уже улыбается одной из своих едва заметных улыбок.  — Тогда подойдите, Мизукаге-сама. Мэй снова чувствует жар внизу живота. Точно, одного раза недостаточно.