расскажи мне, что значит «Дом»

      Мирон давно забыл, каково это высыпаться — ему не впервой встречать рассвет на этой крыше с бутылкой чего-то чересчур горького, но выбирать не из чего. Вчера он вновь забыл погасить лампочку, когда солнце окрасило своими лучами чердак. Такое тоже было не в первый раз, значит, скоро она перегорит, следовательно, следующие ночи он будет ждать зарева в кромешной темноте. Здесь он, в отличие от других, всего первый год. Те немногие, с кем он успел подружиться, ожидали здесь «семью» с самого детства, но так и остались никому не нужными.       В семнадцать лет лишиться всего — вот его цена за хорошие мозги, за успехи в обучении, за способность быть лучшим из лучших каждый раз в своей недолгой жизни. Но его оставили ненужным хламом, психом с биполярным расстройством. В пятнадцать пытались сдать в психушку, но проведя там год (за хорошие деньги сколько хочешь продержат на лекарствах даже, в принципе, здорового человека), Мирон сбежал. Когда его нашли, то всучили родителям со словами, что держать его в белой комнате — не вариант, парень ведь на многое способен, а они только усугубляют. Но некоторым ничего не объяснишь.       Потерпев сына полгода, пережив два его побега из дома, они со спокойным сердцем сдали его в детский дом. Сразу же после семнадцатилетия. Скоро до Мирона дошла новость — родители разбились на машине. Значит, дорога сюда ему была предначертана. На удивление, на новость о смерти родителей он среагировал просто — скорчил грустную мину директору, а в душе лишь спокойно выдохнул.       С того момента он врал всем и, в первую очередь, себе, что оказался здесь из-за автокатастрофы, а не потому, что родители отнеслись к нему, как к мусору. К пачке от сигарет, в которую напихали окурков и выбросили в канаву. Здесь было неплохо. Фазы постепенно перестали атаковать его мозг, уничтожая самого себя изнутри, а еще из отшельника он превратился во вполне дружелюбного человека. — Я так и знал, что ты здесь, — вздохнул Ваня, приземляясь рядом с ним на трухлявые деревяшки. — Ты все обо мне знаешь, не удивительно, — Мирон задыхается от дыма собственной сигареты, что так легко обожгла гортань. Он тушит бычок об пол, кидая окурок куда-то в сторону, и тут же удобно располагает свою голову на подставленное плечо. — Тоже не хочешь взрослеть, да? Через год этого всего не будет, даже обидно, что мы познакомились так поздно. — Мы ведь навсегда останемся друзьями, верно? Даже там, в нормальном мире? Я не знаю, чего я хочу больше, стать частью мегаполиса, перестать выбираться туда тайком на пару часов… или остановить этот миг навечно. — Вечно — короткое слово, — ухмыляется Ваня, задумываясь, — меня выпустят на год позже вас всех, представляешь, как будет тухло, а? Вас всех уже не будет, а я должен быть здесь. Пришел раньше всех, и уйду позже всех, ничего не скажешь. — Нет, брат, ты всегда с нами. Мы заберем тебя, обязательно, будем навещать. Выйдешь, а у нас всех уже шикарная жизнь, только подумай! — Прости, но я тоже хочу почувствовать на своей шкуре, как тяжело в начале, так что не надо меня тянуть на всё готовенькое, Миро. Не для этого нас тут пугают, какая жесть ждет за забором. Не для этого мы тайком убегаем. А чтобы почувствовать. — Как знаешь. В любом случае, мы будем тебя ждать. Ваня поднялся, как только голова Мирона соскользнула с его плеча, подавая другу руку. — Пошли, мы свистнули для тебя пару бутербродов и яблоко с ужина, знаешь, как директор визжал, заметив у меня банан в кармане толстовки. Я думал, прибьет меня на месте, а на деле — просто забрал.       Мирон кивает, поднимаясь без предложенной руки. Выбираться им отсюда довольно тяжело. В женском корпусе чердак закрытый, следовательно, здесь всегда пусто. Никому из девчонок не могло прийти в голову забраться туда с крыши, в маленький просвет. Это стало тайным местом мироновской группы, сюда посторонним вход запрещен.       Вернуться в свой корпус через дверь — не вариант, там есть охранник, который обязательно настучит. А второй вариант тоже долгий — через пожарную лестницу на чердак (мальчишеский всегда открыт), а там уж через воспитательский этаж к своей комнате.       Мальчики старались делать всё максимально тихо, но в последний момент услышали крик самого противного из всех воспитателей — Петра Григорьевича — он визжал, что из-под земли достанет какого-то мелкого ничейного ублюдка. — Это он нас так обозвал? — фырчит Ваня, которому уже попадало за скандалы с воспитателями, уж унижать себя и своих друзей он никому не позволит. — Скоро первый снег выпадет, я ему покажу, по улице спокойно не пройдет.       Так или иначе за игру в снежки их наказать не могли, а что один снаряд «случайно» попал в воспитателя — их огромное упущение, всех наказывать — долго, понять, кто кинул — невозможно. — Сказал же, что ничейный. Это из группы потеряшек, балбес, есть у нас одна без воспитателя, помнишь? За ними еще Любовь Владимировна носится больше всех, дети ведь, как никак. — Так они ж там еще совсем маленькие, самым старшим по девять. Он совсем с катушек слетел уже? — Пойдём, ребенка заберем, сомневаюсь, что при нас он будет его бить, как никак мы-то можем Любовь Владимировне насвистеть. — Мда, никогда бы не подумал, что этот псих из всех будет бояться Любовь Владимировну. — В тихом омуте черти водятся. Может, он увидел её коллекцию консервированных голов плохих воспитателей?       Ваня лишь ухмыльнулся, продолжая идти в сторону, откуда слышался крик. Ребенок не издавал ни звука, значит, либо хорошо прячется, либо уже слишком сильно напуган. Так или иначе этот случай в парне породил лишь большую неприязнь к Петру Григорьевичу. Мирон шел немного впереди, всё быстрее перебирая ногами. Парень не любил, когда обижают маленьких, особенно, когда делают это взрослые и, вроде как, ответственные за них люди.       Когда они нашли мальчишку, он сидел под подоконником, прижавшись спиной к все ещё холодной батарее, поджав к себе колени и спрятав голову в них. Руками он прикрывал затылок, видно, не убедился до конца в том, что воспитатель уже злость выпустил и ушел. — Эй, пацан, ты как? — спросил Мирон, приземлившись на корточки перед мальчишкой.       Тот лишь недоверчиво приподнял голову, обхватив длинными ручками лодыжки, и с недоверием рассматривал то Мирона, то Ваню, который уже продумывал вариант разбить об дверь воспитателя его любимый фикус. Им-то здесь еще немного поторчать, наказания потерпят. — Ладно, согласен, глупый вопрос, — заявил Мирон, когда пацаненок шмыгнул носом, устало потирая глаза. — Как тебя зовут хоть? — Слава, — очень тихим голосом выдал мальчик, поэтому Мирон не был уверен, что услышал правильно. — А меня Мирон. — А я Ваня, — заявил местный борец за справедливое отношение к детям, приземляясь на корточки рядом с Мироном и мальчишкой. — Сколько тебе лет? — Восемь, — произнес мальчик, уже храбрее и звонче. — А вам? — Мне шестнадцать, а Мирону… — А Мирон уже взрослый мальчик и сам ответить может, Вань, — улыбается парень. — Мне семнадцать, Слав.       Они подняли мальчика с пола, спросили, что конкретно сделал и сказал Петр Григорьевич. Их Господин Никто так ребенка описал, что Мирон такими словами не выражался, а Ваня таких конструкций никогда не слышал. Слава теперь даже немного гордо продемонстрировал свое «боевое ранение», ведь он даже не заплакал! А Ваня показал свои, что умудрился получить в детстве — что-то исследуя территорию их детского дома, что-то от воспитателей. Мальчик смотрел восхищенно, чуть не проморгав дверь в свою комнату. — Я тоже хочу быть взрослым, как ты, чтобы убежать отсюда раз и навсегда, домой, — говорит Слава, хватаясь за ручку двери. — А я вот, Слав, хочу сюда скорее вернуться. Как-нибудь, да вернуться. Когда мальчик скрылся за дверью, уже явно не такой грустный, как при их встрече, Ваня с лукавой улыбкой глянул на Мирона. — У меня есть просто безумная идея, Мир.       На следующее утро вся столовая стала свидетелем того, как всю мироновскую группу вели к директору под непонимающие взгляды. За столиком воспитателей не было никого, видно, они тоже ожидали беседы с этой группой. Вскоре весь Детский Дом лицезрел подоконник без фикуса, а также надпись «сам ты ничейный ублюдок» на каждом этаже, но самую яркую напротив двери Господина Никто. А Слава помнил только одно, как Ваня смеялся и салютовал, кажется, только ему, а Мирон просто шел и улыбался, наверное, уже придумав, как он вернется сюда.

***

      Гнойный тянется на кровати, когда в него прилетает что-то большое и скользкое. Он без желания распахивает голубые глаза, скидывая с себя очередное недо-изобретение Фаллена. Казалось бы, еще вчера они праздновали его шестнадцатилетие теплым майским днем, как уже осень снова заставляет его просыпаться рано. К концу шел сентябрь, его самый ненавистный из всех осенних месяцев, казалось бы, следует уже привыкнуть просыпаться немного раньше, но не в субботу же. Все классы точно закрыты, а учителя радуются, что не увидят оболтусов до понедельника. — Какого черта, Фаллен? — издает странный каркающий звук, слабо веря, что его слова можно различить друг от друга.       Друг смотрит на него, как на придурка. И покручивает пальцем у виска. В субботу и воскресенье завтраки всегда на час позже, значит, проспать он никак не мог, на часах едва восемь. — Директор сегодня устраивает общее собрание, если ты и в этот раз не явишься, он тебя отхерачит так, что мало не покажется. Забыл, что ли? Никто и так не в восторге от твоего поведения, учителя только рады будут, воспитатели тоже. — Когда-нибудь и в нашей группе появится воспитатель, который будет с нами. Эти за нами приглядывают только, чтобы директор не визжал. Им же и дела до нас нет. Почему за них должен переживать я, скажи мне?       Для подростка Гнойный слишком много всего понимает, действительно, другим не дано. Это учителей и бесит, их наняли штамповать одинаковых неучей, а парень, хоть прилежным учеником и не был, но все знал. Как-то ему все удавалось и без их объяснений, точно с рождения в черепушке все заложено. Никто оценить не мог.       Их детский дом — одно большое недоразумение. На территории три здания, которые нужно побыстрее снести. Первое — подобие школы, верхние этажи которого занимают учителя. Там они живут, спят, отдыхают от надоедливых детей. Множество классов расположены в хаотичном порядке, никогда не поймешь, где им вздумается провести урок. Второе здание полностью принадлежит девчонкам. Гнойный понятия не имеет, что происходит у них — так же или хуже? Знает, что три этажа жилые, а первый столовая. Последнее здание обитель мальчиков.       Верхний этаж принадлежит их воспитателям, два ниже — воспитанникам, первый — столовая. В принципе, от девчачьих апартаментов ничем не отличается по расположению. Здесь живут десять групп — три «безнадежных», четыре «ожидающих» и три «счастливчиков».       «Безнадежные» (группы 10, 9, 8) — дети от шестнадцати до восемнадцати лет (совершеннолетние ожидают только выпуска), которых обычно не усыновляют. Они уже никому не нужны, кроме воспитателей. «Ожидающие» (группы 7, 6, 5, 4) — ребята от десяти до пятнадцати лет. Их могут усыновить те, кто не хочет заморачиваться о воспитании своего ребенка. Редко, но их забирают родители. «Счастливчики» (группы 3, 2, 1) — дети от трех лет до девяти. Обычно домой забирают именно их, они ведь хорошенькие, неиспорченные. Кому нужна большая собака, если есть щенок?       Пока за ними не приехали «родители» их любят их воспитатели. Причем, действительно любят. Самый строгий воспитатель в их здании — Любовь Владимировна — заботится о первой, шестой и десятой группах. Единственный воспитатель-женщина в их корпусе. Олег Федорович — плотный такой добродушный мужичок, который все грезит написать свой роман — воспитатель в восьмой, седьмой и второй группах. Последний воспитатель в их здании, Пётр Григорьевич (или Мистер Жаль) — злой худощавых мужчина — взял шефство над пятой, четвертой и третьей. Девятая — группа Гнойного, Фаллена и еще парочки ребят — пустовала без воспитателя. То есть каждый из них следил за поведением детей, но о любви и речи не было — даже имена не запоминали, выдумали им какие-то прозвища. И разделили между собой зарплату воспитателя. Заботясь о трех группах, имея жилье и еду, можно было сказать, что выжить на полученные деньги возможно.       Брошенная девятая группа была самой дикой и неуправляемой. Если на территории детского дома что-то происходило — это их рук дело. Гнойный и Фаллен на пару исследовали все подвалы и чердак. На чердаке, кстати, можно было найти информацию о прошлых выпусках. Какие-то альбомы, детские рисунки и письма. Правда, настоящая галерея рисунков в кабинете Любовь Владимировны. Гной был там всего два раза, но каждый раз стол был весь завален рисунками, а самые яркие даже висели на стене. Она любила своих воспитанников, как бабушка внуков, но к девятой обращалась по данным прозвищам. Выдумывал их Мистер Жаль, поэтому стал единственным воспитателем, которого не называют по имени.       Дети из девятой почти начали забывать свои имена, даже директор и учителя обращались к ним обычно по прозвищам. Позже и между собой они стали использовать исключительно «Гнойный», «Фаллен», «Замай», «Дерганный» и другие.       Собрание проходило на первом этаже в столовой, видно, сразу после этого устроят завтрак. «Значит, не зря я из постели выбирался» — думает Гнойный, скрещивая руки на груди. Директор стоит на каком-то стуле с микрофоном в руках. Интересно, сколько будет криков, если он с него упадет?       Гной скользит глазами по группам, большинство воспитанников еще совсем сонные. Учителя и воспитатели стоят вместе, смеются, тут есть и те, кто работает в девчачьем крыле. У девочек работают исключительно женщины, все слишком добрые и мягкие. Видно, скучно в другом крыле. Когда Олег Фёдорович отошел в сторону, парень заметил новую фигуру. Парень лет двадцати пяти стоит среди воспитателей и смеется с ними. В красной рубашечке, весь такой милый. — Посмотри, там, в воспитательской кучке, кто стоит, рядом с Мистером Жаль? Невысокий такой, — черты лица Гнойный рассмотреть не мог, лишь пальцем указал Фаллену на парня в красной рубашке. — Может, из второго здания, а? — Не берут туда мужчин, не берут, — вздыхает Гной, возвращая взгляд на директора. — Как думаешь, этот меня заметил или стоит что-нибудь этакое выдать? — Стой смирно, он тебя в этот раз точно побьет, и все ему помогут.       Директор начинает свою долгую и нудную речь, рассказывает, что собирается провести ремонтные работы, что девочки победили в каком-то конкурсе, а эти оболтусы его продолжают позорить. Говорит что-то о воспитателях и учителях. — А сейчас прошу аплодисментов для нового воспитателя в наших рядах. Прошу его подняться на сцену и сказать пару слов.       В кучке учителей и воспитателей какое-то движение, и на сцену выходит тот самый парень в красной рубашечке, Славе он кажется призрачно знакомым. Дети смотрят на него смотрят изумленно, кто-то хлопает, кто-то зевает. Парень совсем не знает, куда себя деть, что очень забавляет всю девятую группу. Замай шепчет что-то Фаллену на ухо, а тот старается не заржать в голос. — Мне никто не говорил, что надо будет толкать речь, поэтому без понятия, если честно, что особенного я могу вам всем сказать, ребята. Меня зовут Мирон Янович, и я новый воспитатель девятой группы. Надеюсь, что мы подружимся.       Зал замер и замолчал совсем. В девятой все неуправляемые, доверить их молодому парню — уму непостижимо. Только Любовь Владимировна стала громко аплодировать, локтем поддев Мистера Жаль, заставляя повторять за собой. От их хлопков очнулась от шока и вся девятая. Они наконец будут с воспитателем. Первым «ура» закричал Фаллен, Замай подхватил, Гнойный зло посмотрел на ребят из восьмой группы, что заставило и их активно хлопать, а затем уж и сам присоединился к ликованию своих. Своего воспитателя надо ведь поддерживать, верно?       Их группу многие принижали за то, что у них нет человека, который будет за них ответственен. За любой промах (а их немало) им влетало от всех воспитателей во главе с директором, глаза на некоторые шалости закрывать никто не стал бы. Когда дети в других группах заболевали, их воспитатели таскали им завтраки в кровать. Детям же выносить еду из столовой не давали, поэтому им приходилось либо очень стараться, либо болеющим оставаться голодными. — Мне кажется, самое время познакомиться. Сейчас ведь всех отпустят завтракать, да? — поинтересовался Мирон Янович у директора, спускаясь со сцены.       Под утвердительный кивок и разрешение рассаживаться от директора, все действительно пошли занимать свои столики. Повариха лениво поехала меж рядов, расставляя перед детьми тарелки с кашей. Гнойный тоже уселся рядом с Фалленом. Они вообще не представляли, что говорить. Наконец у самой безумной группы будет воспитатель?        Когда парень в красной рубашке почти подошел к их столу, на него с объятиями налетела Любовь Владимировна. Её речь трудно было разобрать, но кажется, она говорила, что очень рада его здесь видеть. Через мгновение к ним уже присоединился директор. — Аккуратнее только с Гнойным, клянусь, это неуправляемый ребенок. — Гнойным? — Это я.       Речь была быстрой и скомканной, когда Гнойный поднялся из-за стола, директор и воспитательница незаметно смылись, оставляя Мирона Яновича рядом со своей группой. — Почему Гнойный? — Они не хотели имена запоминать, вот и прозвали, — пожал парень плечами. — Вообще, меня Слава зовут. — Так лучше, — улыбается Мирон, садясь со всеми за стол. — А вас всех как зовут?       Посыпались имена. Ваня, Андрей, Федя, Дима, Вова, Олег… Мирон лишь приветливо кивал, интересовался какими-то мелочами из их жизней. Он легко обходил главную тему — детский дом. Почему они здесь, помнят ли родителей. Обычно, новые воспитатели таким любят интересоваться. Но дети на такое не любят отвечать. — Как дела с другими группами обстоят? — Нас ненавидят, — вздыхает Фаллен, который на деле Ваня, — все поголовно терпеть не могут. Кто-то боится, а кто-то просто недолюбливает. — Если приходят новенькие, им сразу говорят, что девятую нужно ненавидеть. Так здесь просто принято, — дополняет Замай, который оказался Андреем.       Слава их имена вроде как помнил, но одновременно и забыл. Ко всем слишком приросли прозвища, без них точно без одежды. — Мы отнимали у них их воспитателей, хамим учителям и не уважаем директора. Потому что он индюк надутый, ремонт этот обещал, когда я на собрании в последний раз перед этим был, а это, простите, два года назад. — Он после этого покрасил стены на этаже воспитателей, — напомнил Ваня, морщась от запаха оказавшейся перед ним каши. — Велики труды, — фырчит Слава, утыкаясь в свою тарелку. — Окей, обстановку понял. Но настоящий индюк тут этот… как его… худой такой, противный…. Пётр… — Мистер Жаль, — подсказывает Слава, улыбаясь. — Но ему до индюка еще дорасти надо.       Мирон Янович смотрит на них непонимающе, переводя взгляд от одного к другому. Он ждет, нет, даже жаждет объяснений, кто, по их мнению, достоин звания индюка, но ребята молчат. Фаллен лишь указывает на воспитательский столик, вдоль которого вышагивает директор. Он чересчур важный, что-то говорит, вечно потирая нос указательным пальцем. — Собрал свой курятник, — прыскает Андрей, на что получает неодобрительный взгляд от Славы, он пытается всё-таки по губам понять, что тот говорит. Ваня стремление друга видит и дергает его за локоть, кивая на заинтересованный взгляд нового воспитателя, следующий по пятам за директором. — Я снова навешал всем лапши на уши, — голос Фаллена становится до жути противным, будто фразу действительно произнес их ужасный директор. — О да, да, эти сукины дети больше не будут действовать мне на нервы, о да, да, — Гной повторяет за лучшим другом, пытаясь пародировать директора.       Мирон Янович тут же отвлекается, кидая на них какой-то немного смущенный взгляд. Нет, другие воспитатели так не смотрят, и уж тем более не сидят за одним столом со своими воспитанниками. Слава был не из тех, кто бы заткнулся от взгляда воспитателя, но портить со своим отношения в первый день не хочется. — Они обо мне говорят, думают, правильно ли то, что меня взяли на работу, — вздыхает парень немного виновато и добавляет почти шепотом, — не могу представить себя за их столом. — А почему они не хотели брать вас на работу? — Моя биография помогла, не так уж и важно. Но к ним за стол я точно не сунусь. — И правильно, если травиться, то в хорошей компании, — замечает Андрей, отправляя ложку с кашей в рот. — У воспитателей другое меню, — пожимает плечами Мирон, — сомневаюсь, что их кормят такими же отбросами, как детей.       Слава провел в этом детском доме всю свою сознательную жизнь, но никогда не знал о том, что у воспитателей другое меню. Они старались на них вообще не смотреть, ведь с их мест проблематично рассмотреть учительский стол. — Тогда лучше ешь с ними, дядь. Если сляжешь от проблем с желудком от этой отравы в первую неделю, то нам от этого лучше точно не станет, — заявляет Ваня, кроша в свою кашу крошечный кусочек сыра с единственного положенного бутерброда. — Мой желудок все невзгоды вытерпит. А вот мозг от этих придурков отказать может. — А вот за это точно не волнуйтесь, Мирон Янович, — вздыхает Слава, — единственное, что мы умеем, так это мстить за своих. — Тогда мне стоит перейти с вами на «ты», господа, — говорит воспитатель, лукаво улыбаясь, — как можно помогать творить гадкие дела и оставаться Мироном Яновичем?