расскажи мне, что значит «Дом»

      Мирон провел в детском доме уже целый месяц, показавшийся воспитанникам долгожданной и счастливой вечностью. Он не был их воспитателем, скорее — строгий друг, тот самый, который не даст всей компании пить или творить какую-нибудь хрень. Нудный, но горячо всеми любимый. Воспитательных бесед, конечно, было много, но веселых моментов не сосчитать. Фёдоров из разряда тех взрослых, кто не считает возраст показателем ума или поводом считать, что ты превосходишь других. Совершенно простой и забавный, находящий общий язык не только с их группой.       Когда Любовь Владимировна уезжала на четыре дня к дочери на свадьбу, Мирон проводил много времени и с её группами, ведь надо за детками следить. Сказать, что девятая ревновала — не сказать ничего. Как же дети не хотели делить внимание воспитателя хоть с кем-то, особенно вспоминая, что никто прежде, занимаясь своими группами, не уделял внимание им. Фёдоров заявил, что им такую ревность пора было уже перерасти, что это ведь временная мера, и что, в конце концов, они всё равно его любимая группа во всем детском доме.       Слава поднялся на воспитательский этаж, надеясь найти Мирона в его кабинете, предлагая сегодня снова устроить соревнования по волейболу. Их группа делилась на две маленькие команды, в одной из которых иногда играл сам Фёдоров. В кабинете уже кто-то находился помимо воспитателя. Гнойный не из тех, кто подслушивает, но голоса говоривших слишком громкие для того, чтобы не услышать слов. — Я для Вас не Мирон, а Мирон Янович! И какое Вам дело до воспитания моих детей, Вы о них не думали до моего приезда, а тут сразу только лучшего желаете. Я это уже говорил, повторюсь в третий раз, со своими советами можете смело пиздовать нахуй! — Если бы ты слушал мои советы, то был бы не в этом гадюшнике, а в нормальные люди выбился! Додумался бы уехать и забыть это место, как страшный сон. Не обманывай себя, кому нужны эти дети? — Не знаю, кому нужны Ваши, но мои мне очень нужны!       Мирон собственный кабинет покидает, натыкаясь на Славу в коридоре. Жестом показывает сохранять тишину и идти следом, Слава не глупый, молчит и идет. Под ответственность Фёдорова их выпустили с территории детского дома в прилегающий к нему парк, где Карелину бывать не приходилось. Он ходит по узкой аллее с интересом, поднимая взгляды к кронам деревьев. Молчание нарушает воспитатель, начав говорить. — Они сомневаются в моей компетентности, — вздыхает Мирон. — Все, кроме директора. Постоянно говорят, что я делаю как-то неправильно, что не готовлю вас к жизни в мире. Написал прошение директору, где просил взять на каникулы самых образцовых из своей группы в свою квартирку, показать город, рассказать, как там жить. Но им и это не то. Думают, вы получите эмоциональную травму при виде полных семей. Я ничего плохого в том, что вы из детского дома не вижу, тут же тоже может быть хорошо. Главное, чтобы внешним миром не пугали. — Ошибаетесь. Мирон Янович, здесь жить невозможно. Особенно, если с малых лет.       Слава знает, о чем говорит. Он здесь большую часть своей жизни проторчал. И всё время приходилось терпеть Мистера Жаль, выходки некоторых старших. Воспитатели к ним привязаны, может, даже скучают после выпуска по своим детям. Но все-таки… кому они нужны на самом деле? — Как погибли твои родители?       Бесцветный голос Фёдорова звучал в полной тишине. Вопрос был резким и быстрым, точно воспитатель боялся обжечься. Гнойный только вздохнул тяжело, плюхаясь под мрачное дерево, давно потерявшее листву. — Мне лет семь было, когда это случилось, — начал он. — Мать положили в больницу с раком легких, папа из-за этого повесился. Новость о самоубийстве отца маму буквально убила, стала контрольной пулей, — парень говорил довольно медленно, но хотел побыстрее закончить. Подумать только, то, что перевернуло его жизнь, можно уместить в два предложения. — Родственники не забрали?       Мирон интересовался не так, как другие. В голосе звучала нотка понимания и готовности принять любую правду, никакой жалости, ничего подобного. До этого момента он не говорил с ними о смерти родителей, о том, как жизнь умудрилась запихнуть их в эту безопасную коробку с кучкой людей, которые здорово играют роль заботливых воспитателей. Карелин не сомневался в том, что всё было расписано в их личных делах, вот почему интерес был совсем необязателен. Зачем травмировать деток, если всё есть на бумаге? Но Фёдоров хочет узнать это от него. — Я никогда не хотел быть нелепой приживалкой, — вздыхает Слава, а затем добавляет бодрее, — мне повезло больше, чем некоторым. Фаллен, например, своих не помнит даже. Всё случившееся выяснял у директора.       Мирон понимающе кивает головой и как-то странно задумчиво улыбается, вызывая у Гнойного дежавю. Теперь призраки прошлого стали вполне явными и понятными, воспитатель — его воспоминание. Они точно где-то виделись или вроде того, уже очень-очень давно.       Фёдоров на Карелина непонимающе смотрит — взгляд мальчишки стал изучающим, слишком уж придирчивым. Точно случилось что-то, Мирон перематывает в голове их беседу — лишнего не говорил и не спрашивал, значит, дело в чем-то ещё. — Что-то не так? — спрашивает воспитатель, прикоснувшись подушечками пальцев к чужому запястью, вырывая из мыслей.       Слава действительно уверен, что что-то не так, видел он уже такую улыбку, только не может вспомнить при каких обстоятельствах. Ещё в семье или уже в детском доме? А если здесь, то когда и как? Мирон Янович был расплывчатым элементом в памяти, у Гнойного были лишь навязчивые мысли, что они виделись раньше. — Мне кажется, мы уже знакомы, ну, будто я видел вас давно, — говорит Карелин, будто рассказывает то, в чем очень стыдится.       Фёдоров лишь головой кивает, понимает, что это возможно, но рассказывать это не хочет — не сейчас, зачем говорить о том, что всё это недоверие воспитателей лишь из-за того, что он сам детдомовский? Как отреагирует группа на это? Что может им дать человек, который сам мало чего знает о доме? Который обрел свою семью в этих самых стенах? — Иногда так бывает, может, я просто похож на кого-то из твоей родни, — пожимает плечами Мирон. — Не, это вряд ли, — вздыхает Гной, — никого я из своих не помню, от слова «совсем», — парень поднимается с земли и отряхивает поношенные джинсы.       Мирон странно смотрит, задумчиво, и теперь уже Слава смущается — непривычно. Воспитатели обычно не водят детей за территорию детского дома, не говорят с ними о своих проблемах и не выпрашивают о семье. У Фёдорова просто особый способ или это действительно некомпетентность, которую замечали другие воспитатели? — Уже темно, Слав, — мягко говорит воспитатель, — пора идти.       Карелин окидывает взглядом парк — людей в нем совсем нет, только глупая белка на соседнем дереве, а вдали горят окна чьих-то домов. — Знаете, это, наверное, глупо, но… но даже здесь лучше, чем там. Я бы остался под этим деревом хоть на месяц, — вздохнул Слава, послушно следуя за учителем по тропинке.       Мирон слушал, вышагивая по тропинке и загадочно улыбаясь, кивая через слово. Все это ему знакомо, жажда убежать в любое место, лишь бы быть за пределами детдома, лишь бы быть вне этого места, даже если ты будешь видеть его забор. — Ты так любишь природу?       Фёдоров прекрасно выполняет роль воспитателя, который ничего не видит дальше своего носа, который просто не понимает, каково существовать в этих стенах. — Свободу люблю. Возможность выйти и идти куда угодно. Это же так здорово. Раз, и тебя больше ничего не держит. — Знаешь, иногда, когда есть шанс уйти в любой момент, пропадает желание уходить.

***

      В их здании, видно, уже был отбой. В коридорах горел лишь совсем тусклый свет, а жилые комнаты закрыты. Фёдоров рассказывал что-то о литературе, обсуждая с юношей мировых гениев.       На подоконнике на третьем этаже сидел ребёнок, что-то рассматривая в окне. Он выглядел крайне задумчиво, даже не заметил, как к нему подошли. Мальчик сильно дёрнулся на прикосновение к плечу, резко поворачивая голову. Тогда Слава увидел, как на глазах блеснули дорожки слез. — Что случилось? — мягко спрашивает Мирон, тут же приземляясь на подоконник рядом с мальчиком.       Ребёнку было от силы лет шесть и, видно, он не особо хотел с кем-то сейчас говорить. Карелин лишь вспомнил себя: вечно грустный малец, который стал шкодить, лишь бы развлечь свою скучную жизнь здесь. — У тебя первые дни, да? Только сейчас приехал? — подключается Гнойный, осторожно подходя ближе.       Пацанёнок теряется — Мирон приветливый и добрый, от него веет чем-то тёплым и уютным, оно располагает рассказывать все секреты и мысли, что уверенно терроризируют голову. Слава остаётся собой, ёжик, что неуверенно пытается подружиться с другим ёжиком, сам пугается. Мальчик на Карелина смотрит и кивает, мол, да, первые дни. — Я здесь первую ночь… не могу уснуть, — протягивает мальчик, всхлипывая.       Слава в свою первую неделю тоже не мог спать. Во снах было лучше, чем в реальности. К тому же, его реальность состояла из вечной мысли: «пусть это все будет сном».       Карелин собирается сказать что-то успокаивающее, но затыкается — он точно ни чем не лучше Мирона Яновича в этой ситуации. Слава может посоветовать лишь перерасти это и забыть, как страшный сон. Но здесь тяжело забывается. — Знаешь, когда мне было тяжело уснуть в детстве, — начинает воспитатель, — я читал. Разные книжки, но обязательно с яркими картинками. Сомневаюсь, что найду сейчас книгу сказок, но могу рассказать сам. Так будет легче заснуть.       Мальчик соглашается, и они идут в комнату к его группе. Слава плетётся позади, пока Фёдоров ведёт мальчишку за руку и с увлечением рассказывает что-то о драконах и рыцарях. — Дойдёшь сам до группы, Слав? — слова были громкими и четкими, так, что Карелина из мыслей выбросило.       С другими воспитателями тот бы огрызнулся — не маленький, прямо по коридору двенадцать шагов сделает. А сейчас и слова сказать не может. — Можно… можно я вас здесь подожду?       Фёдоров лишь кивает и скрывается в комнате с мальчиком. Гнойный лишь садится под дверью, облокачиваясь на стену и прислушиваясь.       Ему сказок воспитатели, увы, не читали — им не до этого было. С ним не говорили перед сном, когда он не мог уснуть, скучая по умершим родителям. Его эмоции были просто никому не нужны, и они иссякли. Всего неделя, и стало ясно как тут жить. Сам по себе, не трогай никого, и не тронут тебя.       Славе здесь не нравилось. Мальчик говорит о том, что мама любила ему читать сказки перед сном. И Карелину лишь ещё больше обидно — он уже ничего не помнит. Что любила делать мама? Как папа шёл на работу? Конечно, и мальчик это со временем забудет. Но сейчас Гнойный все бы отдал за одно такое воспоминание, что зажгло в нем искру чистой зависти.       За стенкой тихий голос создавал новые миры, а славин мир под эти звуки рушился. Рушился, оставляя теплые дорожки слез на щеках. Они падали с глаз сами, его эмоции теперь тоже хоть кого-то интересуют. И даже всхлипов не было. Лишь память или, вернее, её отсутствие.       Слава даже не заметил, как Фёдоров вышел из комнаты. Мужчина же первым делом плюхнулся на колени перед Карелиным, абсолютно молча прижимая к себе. От него вкусно пахло детдомовским мылом и какими-то травами. Гнойный обнимал в ответ, утыкаясь носом в чужое тонкое плечо, и не понимая, почему не получается остановить свои слезы.       Мирон в первые свои дни здесь думал только о побеге. Он не спал, не ел, лишь думал, как отсюда можно выбраться. Даже нашёл дыру в заборе, чтобы можно было уйти. Уйти, чтобы никто и никогда не нашёл.       Его голодовка очень волновала ребят, с которыми он знаком-то всего пару суток. Все активно расспрашивали, что происходит, что не так? Сначала Фёдоров молчал, а затем решился показать. От общения со всей группой идея о побеге вылетела из его головы. А дыра в заборе стала шансом навещать нормальный мир, как только того захочется.       Получив шанс покидать территорию, Фёдоров не хотел исчезать из этого места. Хотел ходить здесь бледным призраком через миллионы лет, а пока снова и снова возвращаться на свой чердак и сидеть часами, размышляя, как был здесь и в двадцать лет, и в тридцать. В его жизни всё сложилось так, что детский дом стал настоящим домом.