Легенда Истинного Дома

      Даже в самых бедных районах, в самых грязных закутках, на самых нищих улочках царит веселье. Люди выстраиваются в очереди, толпятся у главной площади, тоненькими струйками затекая на место празднования. Чернь и знать толкаются, варятся в одном котле, улыбаются друг другу и жмут руки, как будто нет между ними ни преград, ни раздора. В этот день позабыты все обиды, и есть лишь счастье. Сами боги запретили грустить, сквернословить, воровать и убивать в этот день, ибо ходят они меж людей в их же одеждах, не раскрывая себя, никому не называя имён своих и радуясь не сильнее простых рабов своих. В этот день равен каждый, ибо завещали так предки великие, а слово их — великий закон! Высечен на глине, на камне, на обсидиане он золотом, серебром и лавой, и кровью их горючей, и слезами их горькими, и смехом их заливистым, и песней их боевой. И сейчас мы лишь можем укрепить написанное, напитав новой душой-кровью и новой душой-сердцем великий Кодекс.       Наступила та самая великолепная ночь, и солнце встало вместе с луной, осветив мир и каждого его обитателя, осветив одинаково и императора в белых и пурпурных одеждах, и мальчишку-беспризорника в одной лишь набедренной повязке. И звёзды, очи богов, сверкают радостно, глядя на целый весёлый мир внутри своего же мира. Глядя на избранников своих, завидуют боги белой завистью, что бессмертны они, что не могут ценить мгновения так же, как те, что воздают им дары и жертвы. Но сегодня не будет кровь струиться по ступеням, и не будет никогда больше — новая Эра, новые боги и новое Солнце сияет над новой Землёй, землёй победителей. Радостен город, встречая самую счастливую ночь в мире. Сегодня, стоило только взойти луне, начался Великий Праздник Пришествия — Нихуаллац.       Мальчишки-беспризорники да дворняги, расталкивая остальных, пробираясь меж полуголых крестьян и разукрашенных чиновников, выбиваются в первые ряды и падают прямо на землю у жаровен. Нагретые камни ласкают их ноги, от жара и толкотни едва можно вдохнуть, глаза слезятся, рты смеются. Высеченные из камня столы ломятся от обилия еды: порезанная тонкими ломтями индейка и собачатина, приправленная невиданными никому, кроме этого народа, травами; фрукты и овощи, сверкающие в свете луны и сотен факелов, мясистые, крупные, истекающие соком; даже простые кукурузные лепёшки в этот день кажутся вкуснее любых кушаний самого императора.       А вот и он сам, избранник богов и людей, первый среди равных. Сидит за центральным столом, игнорируя возвышение и разукрашенный золотом и рубинами трон. Вокруг него сидят жрецы, отложившие сегодня посохи и снявшие венцы. Пурпурная одежда императора и пёстрые плащи величайших умов города не выделяются на фоне толпы — они тонут в ней, сливаются в единую массу, сверкающую, словно море огранённых бриллиантов.       Чуть дальше жаровен стоят те единственные, кто выше остальных в этот славный день. В самом низу стоят крепкие мужчины и женщины, их яркие татуировки на смуглых лицах и сверкающие глаза пугают повеселевших от пенны наглецов. Они, краснея, дуют в деревянные и глиняные дудочки, выбивают громкий ритм ударами костей по натянутой коже там-тамов, высоко поднимают руки и размахивают трещотками, прыгают друг перед другом, смешивая мелодии свистелок и колокольчиков. Прерывается чудная, энергичная мелодия лишь долгим и заунывным пением раковины, призывающей богов взглянуть на веселье и присоединиться к нему.       Выше — танцовщицы. Полуголые, в одних набедренных повязках, они изгибают свои стройные, прекрасные тела, переплетаются друг с другом руками, выбивая босыми ногами ритм. Юноши глазеют на них, влюбляясь одновременно.       И венчали сложную конструкцию сцены актёры, величайшие из живущих и когда-либо живших. Их тела, разрисованные белой и красной краской, тянутся друг к другу и так же стремительно отдаляются, ладони бьются друг о друга, словно в настоящей битве. Белые маски, спокойные, рассудительные, справедливые, сражаются на смерть с разрисованными чёрными личинами, которые одним своим видом заставляют хныкать младенцев. Император хлопает, глядя на любимейшее из его представлений — Сотворение мира. Но скоро оно закончится, скоро мудрец заведёт свою песнь, и тогда они предадутся новому торжеству.       Воистину великий день! Первый случай за всю историю человечества, когда пришествие Чистой Эры сопровождалось праздником Вечной Жизни — торжества, отмечавшегося каждые сто лет. И именно в этот день, восемьдесят три года назад был основан великолепнейший из городов, величественная столица бессмертной империи — КаллиНельтилицтли, Истинный Дом.       Но вот представление подходит к концу, и зрители, едва не оглушённые боем там-тамов, с замиранием сердца наблюдают за одновременным падением злейших врагов — богов Света и Тьмы. Поверженные, они величественно опускаются на колени, склонив головы перед людьми. В последний раз гудит раковина, в последний раз сзывает выживших героев на пир. Мир, политый кровью, расцветает.       И вот из-за дальнего стола встаёт старец. Люди, до того аплодировавшие актёрам, почтительно расступаются, пропуская его вперёд. Смиренная усталость сменилась на лице старика радостью и весельем, и выступили слёзы в уголках иссушенных жизнью глаз. Его бело-оранжевые одежды скрывали под собой дряхлое смуглое тело, обтянутый кожей скелет. Казалось, что сами татуировки, переходящие в морщины, и держали это тело на себе. Густая, чёрная, словно смоль, борода доходила ему до живота. Она блестела, в длинные волосы были вплетены золотые самородки, бриллианты, самоцветы. Сквозь губу было протянуто серебряное кольцо, на ушах не осталось места от украшений, в носу сверкало золотое колечко. Он приковал к себе внимание в одну секунду, и даже император, положив руку на медальон — символ власти, иссиня-чёрную обсидиановую бабочку, — поднялся со своего места.       Старец опустился на колени, и все присутствующие сели — кто на каменные скамьи, кто просто на землю.       — Горестные новости, отец мой, мать моя, ибо не увижу я целого века нашего бессмертного мира, — с грустью в голосе проговорил он, обращаясь ко всем сразу. — Не сумел я сразить природу, как хотели вы. Но помните, что Чистая Эра — не место для меня, запятнанного жизнью. Время других, время молодых и горячих наступило, и завещаю я им наставления ваши. Пускай же правит вовеки наш народ, единый, смешанный вами, словно разные пенны в кубке золотом!       Старик поднял руки, обхватив кулак правой руки ладонью левой, и все повторили его жест. Знак памяти о давно ушедших, пирующих теперь в чертогах богов. Император закрыл глаза, обратив лицо к небу.       — Похоже, последней будет зима эта, что удастся мне пережить. — В голосе старца не было ни капли грусти, он словно радовался придавившей его старческую грудь Калани, богине смерти. — И потому все вы, ученики мои, мои дети, дети своих родителей и своих предков, должны передавать наставления и Кодекс из уст в уста, пока само Солнце-Пани не погаснет.       Не слышалось шёпота, не было смешков или грустных упрёков — все слушали. Каждый, услышавший эту историю впервые много лет назад, теперь знал её наизусть. И всё же все ждали рассказа самого старца.       Тот вытянул руку, и подскочивший стражник протянул ему разрисованную трость с набалдашником-бабочкой, повторявшим медальон императора. Он вздохнул, опёрся о трость. Оглядел толпу — сотни жадных, алчущих чувств глаз смотрели на него с благоговейным трепетом. Старец улыбнулся, выпрямил искривлённую годами спину и нараспев произнёс:       — Я Конэм. И я поведаю вам историю о великом Спасении.              

***

             

ДВЕСТИ ЛЕТ НАЗАД

             — Так зародится величайшая империя! — Сотни тысяч людей высыпали на огромную поляну, на которой стоял наскоро сколоченная хибара, служившая дворцом императору. — Так зародимся мы!       Огромное войско разразилось приветственными криками. Женщины, дети и старики — словом, все, кто не мог держать оружие, — поддержали. Как будто сама земля затряслась. Именно здесь следующие несколько лет должны были погибать люди, наглотавшиеся известняка и каменой крошки, придавленные балками, заваленные обвалами, смытые паводками. Именно на этом острове посреди озера должны были несколько лет страдать многие люди, чтобы своими костями образовать прочный фундамент, откуда и начнётся империя. Здесь образуется Монстарничтелин.       — Мы должны умилостивить богов, подаривших нам эту землю! Другие, неверные народы, думают, что обманули нас, отдав нам этот остров. — Император ударил себя по груди, и медальон обсидиановой бабочки закачался у него на шее. — Они ещё не знают, что сами боги помутнили их сознание, и величайшая из земель теперь наша!       Копья взметнулись вверх. Два стражника, укрытые шкурами ягуаров, толкали в спину четверых голых людей, ведя их через толпу. Народ затих, наблюдая за пришельцами — те были куда темнее собравшихся вокруг людей, на них совсем не было татуировок, и их язык походил скорее на бессвязное бормотание, чем на осознанную речь.       — Но скоро мы заставим варваров увидеть! Мы сломим их непокорность, подчинив избранникам богов, и принесём им свет просвещения!       Из-за спины императора появился жрец. Он был лишь в набедренной повязке, но его голову венчал головной убор с длинными листьями и разноцветными перьями. Красные, белые и чёрные линии переплетались на его коже в замысловатый узор из квадратов и прямоугольников. Они скрещивались, плавно перетекали в треугольники и закручивались в единый символ солнца, покрывавший всю его могучую грудь. В руках он сжимал отполированный обсидиановый кинжал.       У последнего пленника борода была гуще, а волосы доходили почти до бёдер. И он не содрогнулся, когда клинок блеснул в руках жреца. Он единственный не проронил и слезы. Он единственный принимал судьбу с гордо поднятой головой.       Первого пленника положили на камень. Он извивался, отчаянно пытаясь вырваться, но жрец ударил его кулаком в живот, и человек затих, скорчившись в позе эмбриона и тихонько застонав. Жрец схватил его за подбородок, заставил отклонить голову. Приставил клинок к горлу.       Алая кровь хлынула на чёрный камень и на грубые руки посланника богов, жертва затряслась всем телом, отчаянно пытаясь остановить текущую из горла широким потоком кровь. Земля почернела, трава пожухла под напором сока жизни. Душа-кровь покидала смертное тело, напитывая ненасытных подземных богов.       Жрец столкнул тело с алтаря, и оно рухнуло. Начало остывать. На алтарь положили вторую жертву — девушку, отчаянно рыдавшую и даже не пытавшую сопротивляться. За ней последовал ещё один пленник.       Последний скорбно склонил голову, глядя на убитых товарищей. Они надеялись, что смогут откупиться. Они отдали завоевателям с севера всё, что у них было — но те всё равно решили, что крохотное племя должно познать силу восходящей звезды всей земли. Горящие землянки и хибары остались далеко позади, выжженная земля нескоро сможет снова плодоносить.       И всё же — пепел и кровь облагородят её, удобрят, и плоды станут слаще и куда больше. Те земли, раньше бывшие его родиной, станут житницей… этой новой империи. Немой — теперь, когда никого, кто мог понять его язык, не осталось, он стал немым для всего мира, — проклинал демонов, уничтоживших всё, что ему дорого. Но понимал, что исход предрешён. Пленник покорно лёг на алтарь.       Жрец замахнулся и застыл. Запрокинул голову, читая молитву. Все, кроме стражи, державшей пленника на камне, повторили. Немой вздохнул и закрыл глаза.       Тело пронзила острая боль. Пленник распахнул глаза — чёрный клинок вонзился в его живот, прямо под рёбрами, и теперь медленно шёл ниже, к самому паху. Жрец давил на рукоять, его руки заливала всё новая и новая кровь, а отчаянные крики и стоны жертвы заставили землю содрогнуться. Его живот вспороли, и избранник богов запустил руки в его тело. Прорвался через органы, сжал грубыми пальцами в лихорадке бьющийся комок и резко потянул. Вены и артерии оборвались, и всего через секунду жрец вырвал ещё трепыхающееся сердце. Резко поднял руку, по ней потекла кровь, заливая уже всё тело. Жрец закричал, и его вопль подхватил весь народ. Душа-сердце, принесённая в жертву богам небес.       Обряд закончен. Боги насытились щедрой жертвой, и теперь новый народ благословлён. Земля священна, а камень, напитавшийся кровью, станет первым в фундаменте величайшего храма, какой видел этот мир.       Император, солдаты, священники и простолюдины рухнули на колени, на почерневшую от крови землю. Общий шёпот молитвы превратился в гул, почти в крик, в радостный смех и горестный плач. В скорбное заунывное пение и в сладкие слёзы.       Завоеватели севера строили новую империю.              

***

             

ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

             Огромная ступенчатая пирамида никогда не была препятствием. Даже в свои пятьдесят лет Азгор оставался подтянутым и сильным, а подъёмы сюда были ежедневным ритуалом. И сейчас он, проснувшись за несколько часов до восхода солнца, покинул дворец и пошёл по пустынным улицам Монстарничтелина. Лишь через час должны были проснуться остальные жители, сейчас же ему лишь изредка попадались мальчишки, сбежавшие от трудной работы. Азгору стоило бы укорить их за непослушание, но сейчас были дела куда важнее.       Глиняные дома и дома из белого кирпича, накрытые разукрашенными крышами, возвышались на многочисленных холмах. Знать просыпалась вместе с крестьянами, работы у них было не меньше, возможно — больше. Азгор проходил по району сановников, отличавшихся строгостью и скромностью во всём. Их дома — двух- и трёхэтажные кирпичики, идеально вписывающиеся в общую атмосферу, вырезанные как будто из единого идеального каменного блока. Квартал был ограничен рекой, через которую на другую часть острова вёл каменный мост. Азгор с большим удовольствием покинул скуку и угрюмость серых чинуш и отправился в «дом бога на земле».       Пирамида как будто была золотой — Азгор помнил, отец мечтал об этом. Собрать золото со всех концов всего мира, свести в Монстарничтелин и построить такую пирамиду, которая простоит и во время конца света. Возможно, это и станет величайшим достижением их культуры. Возможно, такая пирамида убережёт человечество от смерти и возродит империю.       Отец начал исполнять свою задумку, как только пришёл к власти. Но чтобы обложить данью весь мир, его надо было захватить. У него получилось, но вся его жизнь и всё его здоровье ушли на то, чтобы собрать разрозненные племена под властью единой династии. А теперь…       Теперь империя была готова разорваться, словно лоскутное одеяло, сшитое белыми нитками. У власти вдруг оказалось слишком много иноземцев и, что страшнее всего — иноверцев. Азгор постепенно решал проблемы, созданные отцом. Но ему требовалось больше времени. Куда больше, чем-то, что отвели ему боги.       Азгор начал подниматься по ступеням. Пятьсот шагов наверх — и он вновь встретится с тем, чьими устами говорили боги. Слишком много религиозных вопросов возникает в последнее время. Азгор был набожным, Азгору нравилось пиршество, виденное им лишь раз в жизни — когда он был ещё мальчишкой, а отец принимал праздник Вечной Жизни. Тогда было радостно. Императору нравились богослужения. Но он терпеть не мог, когда кто-то лез в дела его государства.       Это было так некстати.       Двести ступеней. Он думал, что осталось ещё двести лет, но у Гастера были другие планы. Он… он провёл крупные реформы церкви, сумел заставить религию служить государству — в той или иной степени. Но кто сказал, что он не будет сам претендовать на власть? Тот, чьими устами «говорят боги», легко может объявить себя их избранником. Насколько набожен народ? За кем он пойдёт? Пророчества Гастера пугали.       Вот Азгор и на площадке, на самой вершине храма. Сквозь арочный проём император видел верховного жреца — Гастер стоял на коленях и молился, воздев руки к небу.       На Гастере было столько таутировок, что сложно было понять, смуглый ли это человек с чёрными рисунками на теле, или же чёрный — со светлыми. На нём были сандалии, ярко-оранжевая набедренная повязка и накидка из леопардовой кожи на голый торс. На голове — венец, как и подобает верховному жрецу. Уши были проколоты, в них сверкали золотые серьги.       Азгор остановился. Каждый час был на счету, но прерывать молитву он не смел. Не должен был давать Гастеру повода.       Глубокий, низкий голос затих, и жрец поднялся с колен, оправляя накидку. Он развернулся и увидел Азгора.       — Ваше Величество. — Гастер склонил голову в поклоне.       — Сколько у нас осталось времени, Гастер? — сразу перешёл к делу Азгор.       Гастер взглянул на солнечные часы. Быть может, он и не лгал — в его взгляде читалось волнение и даже страх. Почти ужас. Умирать жрец явно не хотел.       — Два дня. Может, три.       — «Может»?       Гастер вздохнул:       — Боги… дали понять. Действовать нужно быстро. Каковы последствия?       Азгор вздохнул. Его скипетр показался таким тяжёлым, а венец на голове словно пытался раздавить императора. Он едва не пошатнулся, но всё же не позволил себе слабости. Нужно быть стойким, если речь идёт о твоих же людях.       — Засуха на юге, — произнёс он. — Поля пустеют, люди бегут к лакомым местам, в столицу. Готовится восстание, местные вожди уже заверили, что мы — бремя целого мира, что боги…       Гастер усмехнулся:       — Эти ничтожества, эти варвары смеют учить нас богослужению? Смеют решать за нас, кто и кого послал в этот мир? Смеют решать за самих богов?!       — Смеют — и народ верит им… — пробормотал император. — Империя очень непрочна. Всё может рухнуть в любую секунду. Ты уверен, что…       — Абсолютно. — Жрец кивнул. Похоже, ему эта идея нравилась не больше. — Грядёт Эра Движения. Мы должны показать, что этот мир дорог.       — Но не… не так же!.. — Азгор замолчал, отвернувшись. Небо постепенно серело, восходящее солнце уже показало свой край из-за горизонта. Сегодня оно было необычайно тусклым. Если они ничего не предпримут — затухнет навсегда.       — Она мне как дочь, Гастер. — Лицо императора было мрачным. — Она и есть моя дочь! Вторая претендентка на престол! Я не могу так поступить!       — Это почётно. — Жрец, похоже, сам не верил в свои слова. Он положил руку на плечо Азгора, но тот стряхнул её. Гастер вздохнул. — Ты понимаешь, что у нас нет другого выбора.       — Я что-нибудь придумаю…       — Осталось два дня!       — Я не могу так поступить…       — Ты император, Азгор. В первую очередь — ты отец государства. Эти люди, все они доверяют тебе! Их жизни в твоих руках.       Солнце освещало целый город. Огромное государство, целый мир, подвластный Азгору. Он не просто распоряжался им — он был за него в ответе. И сейчас, когда всему свету грозит опасность быть уничтоженным, что он выберет?       Что скажут о нём потомки? Но что скажет о себе сам Азгор?       Мрачный, словно грозовая туча, император начал спускаться по ступеням.       — Я надеюсь, ты сделаешь правильный выбор… Ваше Величество. — Раздосадованный Гастер вернулся к богослужению.              

***

      

      Варварские законы презирались в Монстарничтелине, а когда город-государство разросся до империи — их запретили вовсе. Отец Азгора был убеждён, что каждый человек рождается равным — это же он и привил своему наследнику. Даже тем, что его женили на Ториэль — крестьянке, которая была достаточно дерзкой, чтобы обратить на себя внимание при дворе, и достаточно решительной, чтобы служить надёжной опорой. Но сейчас всё, что говорила императрица, шло вразрез со здравым смыслом. Она не могла ничего придумать — лишь оттягивала неизбежное. Возможно, если бы не Ториэль, то Азгор бы давно принял решение.       Он был против. Был против с самого начала — но смягчился. Говорил с сыном, обращался к жрецам — но принц, как настоящий будущий правитель, был хорошим оратором. Возможно, если бы не тяжесть венца, которая должна лечь на его плечи, он стал бы прекрасным жрецом — сумел бы хорошо доносить ценности Кодекса до людей.       Именно тогда, когда маленький мальчик с традиционно выбритой левой частью головы и косичкой справа сумел переспорить отца, Азгор окончательно уверился, что этому человеку можно доверить власть. Именно тогда ему разрешили обриться полностью. И скоро должна была состояться его первая битва.       Не испугавшись ни советников, ни своего отца, Азриэль выступил со своей речью. Он спорил долго, доказывая свою правоту, подкрепляя ее постулатами Кодекса, и когда среди слушавших Азриэля не осталось ни одного, способного возразить ему, он собственноручно расстегнул кандалы дочери порабощённого царя, и та, рыдая, бросилась ему на шею. Отец, правитель местного города-государства, не прожил достаточно долго, чтобы дать дочери имя, и ей его придумали правители Монстарничтелина — девочку назвали Чарой.       Зачатая в богатстве, рождённая в грязи и нищете, выросшая под сводами дворца — и вынужденная умереть на алтарном камне, заливая ступени пирамиды своей кровью.       Должна была наступить Эра Движения — Гастер предсказал, что в этот раз она наступит почти на два века раньше. Более того — все следующие Эры будут сменяться с невероятной скоростью. Похоже, грядёт ещё что-то, что-то такое, что затмит все переходы Эр. Эра Движения — последняя перед Чистой Эрой. Когда планеты, звёзды и сами боги придут в движение, а человечество, не приспособленное к подобному, начнёт погибать. И лишь кровь невинных жертв, запитавшая богов, может дать им сил для создания нового солнца.       И вот сейчас… они требуют самое дорогое, что есть у Азгора. Сотни тысяч жизней — против одной. Но какой одной!..       Азгор вошёл во дворец. Вина тяжким грузом лежала на его плечах. Он отвечает за целый народ. Перед каждой вдовой, муж которой умер и вознёсся к богам. Перед родителем, чья дочь была выдана за иноземца. Перед своим отцом, который положил свою жизнь на алтарь Небесной империи, империи божественной. «Во имя высшего блага». Так почему же сейчас он даёт слабину?       Ториэль ещё не проснулась — Азгор вернулся быстро. Азриэль уже ушёл, готовился к следующей «цветочной войне»: говорили, что послы из Монстраничтелина нашли где-то на юге новых нелюдей. Жертвоприношения — да, но за два дня они не расширятся. За два дня они либо спасут империю, либо её разрушат.       Чара сидела в тронном зале, на золотом троне, взволнованно подобрав под себя ноги. В её руках сверкал металлический клинок. Девушка провела пальцем по лезвию, и на бледной коже выступила кровь. Алая, блестящая, словно рубин, инкрустированный в подлокотник. Тёплая, словно глаза девушки.       Тяжёлый вздох — Чара знала, что это значит. Она подняла голову и посмотрела на Азгора.       — Отец? Пора?       — Чара, я не… — Император вздохнул. — Всё очень сложно, дитя.       Девушка провела лезвием по ладони, и чуть более широкий поток крови заляпал её одежду. Она даже не вздрогнула. Чара поднесла руку ко рту и слизнула кровь, сглотнула и сжала губы.       — Боги пьют нашу кровь, — задумчиво произнесла она. — Кровь сладкая.       — Ты не должна этого делать. — Азгор опустился на колено перед Чарой и взял её руку в свои. — Ты же понимаешь это?       — Я должна. Должна, потому что ты должен.       Император вздохнул. Он осторожно подтолкнул дочь, и та спрыгнула с трона. Азгор положил на него свой венец.       — Осталось два дня, Чара.       Чара зажала рану на руке, останавливая кровь. Она оттёрла кровь с кинжала тряпицей, завернула в чистую её часть лезвие и положила в сумку, висевшую у неё на бедре. Девушка повернулась к отцу, глядя на него снизу вверх. В её глазах, красных, как кровь, плескалась уверенность. Она знала, на что шла. Как жаль, что сам Азгор не мог понять, что же он делает и что должен делать. Не знал, как рассказать сыну.       Они с Чарой договорились: если Азгор не сможет принять решение, его примут за него. Чара была готова. Азгор — не менее готов. Лишь бы не пожалеть о том, что случится.       — Отец. Ты готов к этому? Готов? — Её голос дрогнул. Азгор услышал это — дочь преобразилась на глазах. Он почти видел слёзы в уголках её глаз. Почти чувствовал дрожь её рук и желание вырваться из дворца с боем.       Император обхватил её руками и прижал к себе. Почувствовал, как намокает ткань его одежды. Чара сжала пальцами накидку отца, едва не разрывая её, уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала. Она бормотала, говорила что-то бессвязное, перебиваясь всхлипами.       Чара думала, что справится. Считала, что останется сильной и с улыбкой примет свою смерть. Думала, что произнесёт пламенную речь — о любви к народу, принявшему её. Чара не была глупой, в конце концов, она знала, что случилось с её родным племенем. Но эти люди вырастили её, эти люди помогли ей избежать ужаса, ждавшего её в доме отца. Чара должна была стать третьей дочерью — фигуркой в политических играх, недостаточно могущественной, чтобы решать что-то за себя. Недостаточно чистокровной.       Чара была бастардом. А эти люди подарили ей шанс.       Азриэль подарил ей шанс.       Они не были родными братом и сестрой. Кодекс запрещал, но… но разве нет никаких лазеек? Разве нет возможности? Азриэль почти сумел найти достаточно информации, чтобы объяснить, чтобы всё узаконить.       Как же Чара не хотела ему говорить…       Азриэль стоял на небольшой площадке, в очередной раз перекидывая через себя стражника. Он поставил колено ему на грудь, придавив к земле, и замахнулся макуауитлем*. Ударил — песок рядом с головой стражника поднялся в воздух, сам стражник зажмурился. Азриэль спрыгнул с него — солдат поднялся и отошёл в сторону — с одним принц справился.       Второй солдат, до того лежавший на земле и медленно приходящий в себя, попытался подняться. Азриэль приставил оружие к его подбородку и чуть надавил. Стражник замер, его рука остановилась в паре сантиметров от ножа.       Азриэль усмехнулся, опустил макуауитль и протянул руку стражнику. Тот схватился за неё и поднялся, улыбаясь до ушей. Второй солдат, поверженный ранее, подошёл и похлопал принца по плечу.       — Прекрасно, Ваше Высочество, — похвалил один. — Вы готовы.       Принц засмеялся. Его гладко бритая глава выглядела сейчас очень странно — Чара привыкла к косичке на правой стороне. Но теперь ему исполнилось двадцать, он уже не тот маленький мальчик, который отчаянно дрался за её свободу. Азриэль — воин. Скоро он пойдёт в бой.       Чара стояла на краю площадки, наблюдая из тени арки за сражением. Голоса стали тише, и девушка уже не могла разобрать слов. Указали на флягу Азриэля, а тот со смехом похлопал по ней и покачал головой. Тогда один стражник протянул ему свою флягу. Принц взял её, осмотрел и сделал один крохотный глоток. Ему нельзя было пить больше пенны, пока он не станет мужчиной. А для того, чтобы стать признанным в обществе, «полезным», юный воин должен был представить своего первого пленника. Скоро у Азриэля будет такая возможность.       Стражники ушли, оставив принца одного. Он подошёл к бадье с водой и ополоснул лицо.       Только тогда Чара осмелилась выйти.       — Чара! — Азриэль улыбнулся и шуточно отсалютовал ей. Чара фальшиво засмеялась — было больше похоже на нервозность. Боже, как же она нервничала!       — Здравствуй, Азри… — Девушка замялась. Она всё ещё не могла объяснить самой себе, что же на самом деле происходит.       Азриэль подошёл к ней, притянул к себе и поцеловал.       Чара почувствовала, что сейчас взорвётся. Принц прижал её к себе, крепко сжав свои руки на её локтях, не давая и шанса освободиться. Другой вопрос — хотела ли она освобождаться? Девушка подалась вперёд, отвечая на поцелуй. Хватка Азриэля ослабла, и Чара положила руки ему на грудь, медленно отстраняясь.       — Нам же нельзя… — робко прошептала Чара.       — Можно. Я сказал, значит можно. — Азриэль всё же отпустил Чару и позволил ей сделать крохотный шажок назад.       — Ты… тренировался, да?       Азриэль повесил макуауитль на пояс и оправил накидку. На одном из обсидиановых лезвий осталась капелька крови.       — Я готов к битве. Отец говорит, что те племена слабы, но мне всё равно нельзя расслабляться. Там я возьму своего первого пленника! — Принц разулыбался. — Слишком мало того, что я чувствую сейчас. Слишком мало пенны, слишком мало азарта!       Чара выдохнула. Сколько раз она уже это слышала? Каким же Азриэль был мальчишкой.       Девушка боялась за него.       — Чара? — Принц взял её за подбородок и чуть приподнял голову, заставив посмотреть себе в глаза. — Что с тобой? На тебе лица нет.       Чара прикусила губу. Неужели так явно? Она стёрла слёзы? Что если нет — что если он всё поймёт?.. Азриэль придёт в ярость, когда узнает.       Девушка не могла ему рассказать. Знала, какой это будет удар — и всё равно не могла. Понимала, что чем дольше тянет, тем больнее ему будет — и не могла решиться. Надеялась на отца? Возможно. Но он даже до сих пор не знал, что будет делать. Оставалось два дня. Всего двое суток, что отвели ей боги на прощание — а она не может…       — Ты снова?.. — Принц взял своими руками правую ладонь девушки, осматривая её. Он чуть надавил на порез — кровь засохла и больше не текла, но всё равно пачкала. Чара попыталась одёрнуть руку, но Азриэль удержал.       — Сколько раз я говорил тебе?! — рыкнул он. — Зачем ты делаешь это?       Чара поджала губы и отвернулась. Девушка сама не могла понять природу этих поступков. Ей нравилась дрожь, пробегающая по телу, нравилась охватывающий место пореза жар на фоне явного холода где-то внутри. Нравился вкус крови. Азриэль ругал её за это, и Чара правда старалась. Но стоило только задуматься, и спица, покалывающая палец, сама собой оказывалась в руках. «Слишком много крови внутри!» — так сказал жрец. Возможно, неспроста.       Азриэль тяжело вздохнул — кажется, сражения вызывали у него меньше сложностей, чем отчаянные попытки переубедить сестру.       — Пообещай мне, что, когда я уйду, ты перестанешь так делать. — Принц сжал руку Чары и посмотрел ей прямо в глаза. Они были изумрудно-зелёными — говорили, что это знак мудрости. У Азриэля были глаза его отца. Возможно, у Чары — тоже.       — Ты… отправляешься уже завтра? — Девушка вздрогнула. Осознание всегда приходило слишком поздно.       — Мы вернёмся, не успеешь и глазом моргнуть. — Азриэль провёл рукой по щеке Чары. — Уже через два солнца мы вернёмся, а за мной — вот увидишь! — будет идти вереница пленников!       Принц улыбнулся и на секунду зажмурился, словно представляя десятки полуголых рабов и сцену сражения. Как он лично берёт в плен каждого. Как он поднимает голову вождя на копье и яростно кричит, заявляя свои права на эту землю.       Наваждение схлынуло за секунду. Азриэль пытался её ободрить — но лицо Чары оставалось мрачным и как будто скорбным.       — Твоя голова забита ненужными мыслями. Неужели ты так за меня боишься?       — Я… я не… — Чара замялась. Она ругала себя, ненавидела себя за это — но не могла сказать.       Азриэль нахмурился. Его оружие вдруг стало очень тяжёлым.       Потом он вдруг коварно улыбнулся и посмотрел на Чару. Сильнее сжал её порезанную левую ладонь и потащил девушку куда-то.       — Азриэль?       — Пойдём. — Он не собирался объяснять раньше времени. Хитрая ухмылка не сходила с лица. — Я кое-что задумал.       — Азриэль! — Чара попыталась вырвать руку и остановиться. — Тебе словно пять лет! Прекрати!       — Чара, завтра я уйду в поход и буду убивать, — терпеливо объяснил принц. — Ты мне веришь?       — Но…       — Ты веришь мне?       Чара понурила голову и вспыхнула. Да, она верила. Верила сильнее, чем кому бы то ни было.       — В-верю…       — Тогда пойдём! — Девушка позволила увести себя с площадки.              Комната Азриэля не шла ни в какое сравнение по роскоши с тронным залом или с главным храмом Монстарничтелина, но и маленькой её уж точно нельзя было назвать. Чара остановилась, рассматривая его доспехи, висевшие на стене, и стоявшее рядом копьё. Всё было ярким, блестящим, идеально чистым. Азриэль был наследником престола, и этот факт уж точно влиял на его внешний вид. Принц осторожно поставил макуауитль рядом с копьём и присел на низенький стул, взяв с не менее низкого стола манго. Протянул его Чаре, та взяла, присела и уставилась на фрукт, словно он был ответом на все её вопросы.       — Что… что ты затеял? — Девушка вышла из оцепенения, осознав, что Азриэль рассматривает её уже некоторое время. Чуть позднее до неё дошло, что он повесил накидку на крюк в стене, и теперь на принце была лишь набедренная повязка. Чара покраснела.       — Скажи мне, Чара, ты меня любишь?       Девушка подавилась манго. Сок потёк по её подбородку, капая на одежду. Азриэль как будто не обратил внимания.       Чара прочистила горло.       — Л-люблю конечно! Я всем…       — Ты это уже говорила — «всем мне обязана». — Принца ответ явно не устроил. — Скажи мне — ты будешь со мной?       Чара с неким немым ужасом осознала, что её часть отчаянно завопила: «Да». Они ещё не нашли ответов. Они ещё ничего не решили. Чара любила его, боги, любила больше жизни! Азриэль подарил ей саму жизнь! Воспитанная в царском дворце, она всё ещё была рабыней и незаконной дочерью сверженного царя. Потом стала дочерью самого императора. Но…       — Но как же Кодекс? — Чара уже не верила в собственную победу — вера была последним аргументом. Возможно, тем единственным препятствием, что отделяло её от самой дерзкой фантазии и самого великого желания.       — Кодекс служит тому, кто умеет его трактовать. — Азриэль усмехнулся, наблюдая, как крохотная капля сока манго стекает по шее Чары. — Чара, мы скоро найдём больше чужих. Мы скоро станем больше, величественнее. При мне империя станет такой могущественной, какой никогда не была при моём отце! Я знаю, ибо так было всегда.       Азриэль накрыл ладонь Чары своей рукой. Поднялся — девушка поднялась с ним. Он притянул её к себе и обнял. Чара не вырвалась. Она не хотела вырываться.       — Ты станешь моей принцессой, — зашептал ей Азриэль. — Я брошу весь мир к твоим ногам — лишь скажи мне одно-единственное слово.       Он завёл руку Чары ей за спину, осторожно коснулся её пальцев губами. Чара часто и мелко дышала. В её голове словно что-то разорвалось, там как будто родилось новое солнце и целый новый мир. Ошмётки пустых и неверных мыслей сгорели.       — Ты помнишь? — прошептал Азриэль. — Я уйду. Я уйду лишать людей жизни. Но перед этим…       Азриэль опустился чуть ниже, прижавшись к шее девушки. Чара резко выдохнула — она не услышала, что изо рта вырвался стон. Едва слышимый, совсем короткий — но этого было достаточно. Весь мир схлопнулся — Эра Движения унесла землю далеко-далеко. И лишь эта крохотная комнатка, оторванная от всего мира, осталась на прежнем месте. Комната, Азриэль и Чара.       — Я бы хотел… посеять зерно жизни. В тебе.       Принц коснулся руки. Ладони. Её рубца. Волна мурашек пробежала по телу девушки, когда незажившей раны коснулся язык Азриэля. Чара вздрогнула, чувствуя, как подгибаются ноги. Что же это?.. Что же это такое?..       — Скажи мне это… — прошептал Азриэль.       — Я… я… — Чара не слышала собственной речи. Но как только начала говорить, то поняла, что назад пути уже нет. — Да.       Азриэль оторвался от руки девушки. Твёрдым, но нежным движением он опустил её на кровать, медленно, растягивая удовольствие, снял с неё пелерину и блузу. Чара коротко пискнула и прикрыла обнажённую грудь руками. Принц засмеялся. Он встал на колени на кровати перед лежащей девушкой, отвёл её руки в стороны, положил свои ей на грудь. Чара задрожала.       — Я буду нежен, обещаю, — прошептал Азриэль, наклоняясь к ней. Его язык оставил мокрую дорожку, протянувшуюся от пупка до груди. На шее появился след от укуса, к которому принц тут же прижался губами. Дошёл до лица — и впился поцелуем в губы Чары. Та подалась вперёд, обвила руками шею Азриэля, углубляя поцелуй, продлевая его. Она не знала, что делала. Не понимала, что происходит. В голове осталось лишь чувство эйфории.       Чара выгнулась в спине и протяжно застонала, когда они слились. Когда стали единым существом — тёплым, родным, светлым существом. Азриэль ласкал и целовал её, тихонько постанывая. Ноги сводила судорога, руки впивались в спину принца, оставляя на ней царапины. Ещё движение — ещё стон. Они словно подчинялись какой-то неслышимой мелодии, какой-то музыке, разрывавшей на части миры, рождающей новые, творящей те чувства, что испытывала сейчас Чара. Волшебное слияние боли и эйфории, стонов и близости, поцелуя и движения, духа и плоти.       — Я…       Чара услышала сквозь собственный стон что-то.       — Владею…       Азриэль, упивающийся сладостью, что-то говорил.       — Тобой!..       Эти его слова как будто не прошли сквозь уши — их выжгли в голове, на самом черепе, в самом разуме. Теперь лишь одна эта мысль формировала солнце её нового мира, их нового мира, сжигая все остальные!       Все — кроме одной.       Должна рассказать…       Идиотка! Эгоистка!       Она не могла! Не могла, не не могла, не могла! Чара почувствовала, что по щекам текут слёзы. Как же… Нет… Почему?.. За что…       Последнее их движение — и сознание разорвано на клочки. Сознание принесено в жертву страсти. Страсти, рождённой и обласканной любовью. Азриэль опустился на кровать рядом с Чарой, прижимая её к груди. Девушка рыдала, поливая любимого слезами.       — Не надо, — прошептал принц, закрывая глаза. — Я рядом. Теперь уже навсегда.       Чара не могла кивнуть.       Чара себя ненавидела.       

***

      

      Азгор был мрачен. И он не желал выслушивать крики Ториэль.       Он оправил бирюзовый плащ и посмотрел в глаза жене, ожидая удара. Смотрел на неё гневно, не обращая внимания на пугающую красоту Ториэль.       Императрица была прекрасна с первых же дней своей жизни — и останется прекрасна до самой смерти. Её пёстрая юбка доходила до колен, блуза была выкрашена в ярко-красный, бахрома приходила в движение от каждого жеста, слова и, казалось, даже мысли Ториэль. Лучи заходящего солнца играли в её светлых волосах, переплетались с лентами, танцевали на золотых перстнях, серьгах, драгоценных камнях. И сейчас вся эта красота, придя в движение, исказилась.Золото искривилось, ткани схватили лучи солнца, ослепляя Азгора. Подчиняясь лицу Ториэль, искажённому оскалом.       — Ты не можешь так поступить! — закричала она.       — Не могу — но должен. — Император был похож на грозовую тучу, поглотившую небо.       — Она наша дочь, Азгор! Она… — Ториэль замялась. Азгор приготовился — он знал, что сейчас скажет жена. То, что понимали все, но о чём никто не говорил. — Она… может подарить ребёнка нашему сыну. Чара может родить Азриэлю наследника!       — Я знаю, — прорычал император. — Но я не имею права спорить с богами. Ты готова умереть, Ториэль?       — Готова! — Императрица сжала кулаки. — Ради них — готова!       — А теперь скажи мне — готова ли ты уничтожить мир? — Азгор упёрся руками в подлокотники трона и встал. — Ты готова избежать смерти нашей дочери, но погубить весь мир?! Она погибнет вместе со всеми!       — Ты лжёшь! — Ториэль осеклась. В её глазах появилось осознание. — Нет, не ты — лжёт жрец! Он лишь жаждет власти!       — У него были сотни других возможностей. Если в этом его план — он невероятно глуп.       Азгор не хотел признавать, что сам отчаянно борется с этой мыслью. И не хотел думать, что Ториэль сейчас просто раздражает его собственные опасения и страхи. Но Гастер был умён и хитёр. И он любил Чару — в девочке он видел свою преемницу. Но, как бы то ни было, слова жреца были достаточно убедительны, чтобы заставить народ поверить в свою правоту. Если он не сверг Азгора и сам не надел венец раньше, то и теперь не станет.       И всё же…       — Она наша дочь, Азгор. Ты собираешься казнить её, прилюдно казнить, словно иноземную пленницу!       Азгор не хотел этого слышать, но так оно и было.       — Боги сказали своё слово. — Император отвернулся. — Пророчество требует у меня самое ценное, чем я обладаю. Мир не утонет в огне. Не по моей вине.       — Я не собираюсь в этом участвовать! — Ториэль сжала кулаки. — Измени своё решение.       — Нет.       Напряжение было почти осязаемым, и оно ломало кости Азгора. Больше всего ему сейчас хотелось упасть у подножия трона и истечь кровью.       — Я ухожу, Азгор, — произнесла Ториэль. — Я не хочу видеть ни тебя, ни этот проклятый город.       — Дверь открыта. — Слова острым стеклом порезали горло Азгора изнутри, обсидиановым кинжалом вонзились в грудь и живот. Он слышал всхлипы Ториэль. Слышал, как удалялись её шаги.       — Я сделаю всё, чтобы остановить тебя!       Азгор рухнул на трон. А его мир рухнул в бездну.              

***

      

      Небо заволокло свинцовыми тучами. Громадины нависали над головами, опускались почти к самой земле, готовые обрушить весь свой гнев на головы невинных людей. Солнце было закрыто облаками с самого утра, а где-то вдалеке гремел гром. Боги войны бьют в свои барабаны, звучат их трубы, рычат их псы. Скоро всё будет кончено. Судьба мира зависит от этой самой минуты.       Войско отправлялось. Азриэль был облачён в кожаную броню, на его спине висело копьё, на поясе — макуауитль, на голове была бирюзовая повязка, вверх торчали перья. Принц не успел даже получить плащ скорпиона, но уже вёл войско — привилегия наследника. Если под его командованием армия проиграет, император сделает для себя должные выводы.       Азгор искренне скучал по тем дням, когда во главе многотысячной армии стоял он сам. До того, как Гастер раскрыл ему глаза на положение дел в империи, едва ли не разорванной на части. Отец Азгора был завоевателем, поэтому сам император не мог себе позволить взять в руки оружие. Для власти нужна железная хватка и не менее железная воля. Дань злила покорённые народы куда сильнее налогов. Азгор подарил своему государству стабильность, а сыну — возможность пойти по стопам деда.       Войско двинулось — плача женщин и детей не было слышно за топотом сотен ног. Люди собрались на площади, чтобы лицезреть жертвоприношение богам. Они даровали армии удачу, воинам — смелость и самоотверженность.       И никто не знал, в чём истинный смысл всего этого действа. Азриэль должен был покинуть город много раньше, чем начнётся ритуальное убийство его сестры. Принц узнает об этом, когда будет уже слишком поздно, когда Калани напитается её телом и кровью, оставив Монстарничтелин в покое.       Гастер стоял в тени арки на самой вершине храма, глядя в спину Азгору, обращавшемуся к толпе. Слова императора гулкой пустотой отдавались в голове жреца — лишь экспозиция перед настоящим действом.       Танцовщицы, яркие, выкрашенные всеми цветами, какие только существуют, изгибались у подножия храма, там-тамы отбивали ритм, вторя грому, становясь громче с каждым новым ударом. Смысл слов тонул в криках и бессвязных воплях, звуки закручивались, превращаясь в тонкую струну, готовую лопнуть. Нервы Азгора были натянуты, подобно этой самой струне.       Бирюзовый плащ развевался от порывов жестокого ветра, перья на венце императора гнулись и едва не ломались. Татуировки стали ярче, углубились и как будто вонзились своей яркой чернотой прямо в тело Азгора. Нефритовые лабреты в крыльях носа и нежней губе оттягивали лицо вниз, кольца в ушах и перстни на пальцах весили тяжелее самой земли, сандалии прижимали ноги к камням храма. Гастер как будто уже вонзил свой обсидиановый кинжал — прямо в сердце императора. Азгор обернулся — нет, жрец лишь кидал в жаровню новые травы. Горьковатый, сладковатый аромат — невозможное сочетание, но Гастер его добился. Сумка жреца быстро пустела, все свои травы он тратил на этот, похоже, последний в его жизни диалог с богами. Зрачки медленно расширялись, дым валил прямо в лицо. Погода ухудшалась.       Войско продвигалось, и Азгор уже не мог видеть Азриэля во главе войска. Возможно, он уже на окраине города. Слишком большое расстояние и слишком позднее время, чтобы у принца была возможность что-то исправить.       Азгор взмахнул руками — танцовщицы резко метнулись к толпе, а барабанщики, напротив, забили с удвоенной силой. Толпа затихла, тихий шёпот пронёсся из одного конца площади в другой. Азгор склонил голову и отошёл, давая место Гастеру.       Гастер дрожащими руками надел тяжёлую маску, вырезанную, казалось, из цельного нефрита. Маска изображала ревущего ягуара, готового броситься в бой, а в тоненьких прорезях едва различались тёмные глаза самого жреца. Тёмно-зелёный плащ с узором из костей, закручивающихся, словно ураган, вокруг черепа в самом центре, оборачивал всю чёрную фигуру Гастера, сандалии гремели, касаясь камня. Жрец вышел вперёд и в ту же секунду рухнул на колени, истошно заорав и подняв руки, сжимающие обсидиановый клинок, к небу. Люди у подножия храма затихли.       Сквозь толпу пробиралась она. Девушка, выкрашенная в красный, голубой и оранжевый цвета, смиренно двигалась прямо к ступеням храма, высоко подняв голову. Азгор видел разводы на её лице — совсем недавно Чара плакала. Император и сам готов был разрыдаться.       Чара поднималась по ступеням, приковывая к себе взгляды людей. Девушка расправила плечи, уняла дрожь во всём теле, раскрыла глаза. Она знала, что так и будет. Нет смысла сожалеть теперь, когда всё решено.       — Люди! Боги гневаются на нас! — закричал Гастер. Раскат грома вторил его словам. — Мы стоим на пороге новой Эры, и великие Движения уничтожат целый мир, навсегда закрыв путь в Чистую Эру! Боги выше нас, но боги смертны, как и мы!       Чара взошла на вершину храма. Камень, насквозь пропитавшийся кровью и краской, станет её последним пристанищем в этом мире. Девушка бросила взгляд на отца — тот коротко кивнул. Чара согнула большой палец и мизинец, поднесла руку к груди и словно вырвала сердце. Сжала кулак и протянула его в сторону Азгора. Тот повторил этот жест. Жест любви. В уголках глаз девушки выступили слёзы. Она легла на алтарь и зажмурилась.       — Издавна у людей было лишь одно предназначение — даровать свою силу богам, чтобы мир мог существовать и дальше! — продолжал Гастер. — И сейчас, когда мы неловко балансируем между Жизнью и Смертью, лишь жертва может спасти наших владык!       Жрец поднялся с колен и подошёл к алтарю. Действие трав медленно проходило. Гастер коснулся руки девушки и сжал её — Чара не шевельнулась. С её щёк, окропляя камень, капали слёзы.       — Слишком много крови… — прошептала она.       Гастер занёс клинок.              Азриэль шёл во главе войска, чувствуя, как внутри начинается настоящая буря. Жажда битвы схлестнулась с волнением, и они, смешиваясь, наседали друг на друга, словно морские волны. У него засосало под ложечкой, макуауитль оттягивал руку. В спину были устремлены сотни взглядов — интересно, сколько среди этих людей настоящих воинов? Ветеранов, побывавших в сотнях битв? Азриэль видел великое множество красных плащей, которые доставались лишь величайшим. А теперь — кто из них думает о том, что ему приходится идти в бой за мальчишкой, не поучаствовавшим ни в одной битве?       Азриэль докажет. Докажет им всем, покажет всем, чего он стоит. Как сулил ему отец.       Пыль вздымалась в воздух от каждого шага армии, песчаное облако летело за войском, почти скрывая его. Оружие и броня гремела, лица солдат казались вырезанными из камня, их низкие голоса перекрывали собой раскаты грома. Армия двигалась по улицам, и из домов вытекал народ, решивший поглазеть на героев Монстарничтелина. Дети кричали, дёргали матерей за юбки и показывали пальцем на солдат в развевающихся плащах. Многие наверняка именно в эту секунду навсегда решили для себя, что в будущем станут такими же воинами: величественными, стойкими. Свирепыми и кровожадными.       Азриэль погрузился в раздумья. Чара очень боялась — но чего? Племена, к которым они шли, не могли представлять угрозу. Девушка просто перенервничала. Они никогда не расставались надолго — с того самого момента, как Азриэль её освободил. С того самого момента, как она, закованная в колодки, появилась во дворце.       Принц не смотрел, куда шёл. Матери пришлось окликнуть его, чтобы Азриэль наконец её заметил.       Её пелерина была разорвана, кольца и перстни падали с пальцев, грудь тяжело вздымалась под блузой. Два стражника показались вдалеке и побежали к императрице.       — Азриэль! — закричала Ториэль осипшим голосом. Она остановилась и чуть была не упада на сына — тот поймал её и поддержал.       Стражники подскочили и только сейчас заметили принца. Они замялись, протянули было руки к Ториэль — Азриэль их остановил. Он помог матери подняться. Увидев заплаканное лицо женщины, принц поддался панике.       — Мама? — Азриэль никогда не видел мать такой. Ториэль сохраняла спокойствие — всегда. Что бы ни случилось, она не позволяла эмоциям вырваться. Но сейчас…       — Азриэль, они… — Тяжёлое, хриплое дыхание разрывало вылетающие изо рта слова. — Чара… на… на площади, в храме… Твой отец… Он…       Принц положил руки на плечи матери и встряхнул её. Женщина всхлипнула.       — Он собирается убить её…       Что-то в животе Азриэля оторвалось. Он, не понимая, что делает, оттолкнул мать и развернулся. Стражники, до того преследовавшие Ториэль, попытались его остановить — принц отмахнулся.       — Ваше Высочество! — Один схватил Азриэля за руку, но тот ударил его локтем в живот, и солдат согнулся пополам. Второй попытался зайти сбоку, но принц вскинул макуауитль, и стражник отшатнулся. Расталкивая воинов, Азриэль побежал к площади.       Он прорывался сквозь ряды армии, запутывался в их плащах и накидках, рвал свою собственную одежду. Принц даже не заметил, как выронил оружие — просто руки теперь не сковывало такой тяжестью. Повязка сдавливала голову, перья вырывались и уносились прочь порывами ветра. Азриэль толкнул кого-то, потом ещё и ещё — он не видел, падали ли те люди. Не видел, что происходило вокруг. Не видел, как трясётся земля, как сверкает молния вдали, как весь мир начинает гаснуть. Земля в одну секунду покрылась сталью, стрелы заволокли небо своей чернотой, плащи солдат превратились в лохмотья. Весь мир готов был обрушиться.       Азриэль не видел. Он ослеп, оглох, онемел, его сердце вырвали из груди и бросили в огонь. Он жил лишь чувством. Лишь ужасом. Мир готов был пасть в бездну в любую секунду, а ему было плевать.       Он выбежал на площадь — на вершине храма отец отвернулся от алтаря, Гатсер занёс кинжал. А на алтаре… на алтаре…       Принц прорывался сквозь толпу, расталкивая людей, роняя вещи, перепрыгивая через кого-то. Его плащ рвался на кусочки. Его сердце разбивалось на осколки. Он взбежал к подножию пирамиды. Прозвучал крик — едва слышимый, едва различимый, как будто из другой вселенной. Азгор что-то кричал. Стражники метнулись к Азриэлю — но они были слишком далеко, чтобы остановить. Принц взбежал по ступеням храма.       На алтаре лежало тело. Необычайно бледное, почти белое, как снег в горах. И, словно в насмешку, на этом белом листе бумаги были начертаны кровавые символы. Чёрное, алое, красное — оно стекало по бокам и груди, им захлёбывался вспоротый живот. Руки и ноги безвольно опали, голова… Шея перестала держать. На лице застыло спокойствие. Последнее, неестественное спокойствие. Посмертная маска.       Азриэль рухнул на колени у тела. Он целовал Чару, прижимал голову к её груди, чувствуя, как катятся слёзы по щекам, как смешиваются с кровью. Чувствовал её вкус у себя на губах, её холодную кожу, её безвольное тело, её… переставшую вздыматься грудь. Чувствовал, как его мечты разрушаются. Сам мир превратился в пепел — какой в нём смысл, если… если…       Азриэль стоял на коленях над Чарой и рыдал — никто не решался к нему подойти. Сколько так продолжалось? Секунду — или несколько дней? Принца привёл в сознание разряд молнии, осветивший небеса.       Он схватил кинжал, лежавший у алтаря, — тот был измазан кровью Чары. Гастер отшатнулся, наступил на свой плащ и упал. Азриэль подбежал, схватил жреца и поднял его. Стража не смела двинуться.       — Азриэль! — крикнул Азгор, но сын его проигнорировал.       — Зачем? — прорычал принц прямо в лицо Гастеру. — Зачем?!       Жрец выдохнул — его дыхание обжигало, оно пахло только сожжёнными травами. Он закрыл глаза, готовясь к последствиям.       — Этого потребовали боги, — прошептал он. — Мы на пороге. Мы на границе жизни и смерти. Грядёт Буря бурь. В твоей сестре было слишком много крови, и теперь она служит богам для сдерживания конца всего сущего. Как и завещали наши предки…       — Почему она?! — закричал Азриэль, тряхнув Гастера. — Почему она, отвечай!       Гастер замолчал. Он был спокоен. Его руки вымазаны в крови, по его одежде стекают красные струи. Жрец жил убийствами. Но жрец скорбел о каждом.       — Отвечай!!!       — Мы должны были отдать самое ценное. — Азриэль едва услышал голос Азгора. — Самое ценное, что было у меня. Всегда приходится чем-то жертвовать, чтобы мир был жив. Ты поймёшь. Ты поймёшь — я не прошу прощения сын, но ты… запомнишь мои слова.       Азриэль отпустил Гастера — тот рухнул на пол и поднялся, цепляясь за стену. Принц взглянул на отца — в глазах последнего стояли слёзы. Азриэль взял клинок поудобнее.       — Я не прощу. — Он покачал головой. — И не пойму.       Принц рухнул на колени, подняв руки к небу и зажмурившись. Громко, как только мог, начал читать молитву нараспев. Его сильный голос, сломанный теперь, тонул в толпе, растворялся в пёстрых одеждах и в крови Чары. Голос резал, словно кинжал, и оставлял после себя опустошение. Азгор закричал — Азриэль сильнее сжал кинжал. Он не слышал топота стражи, которая попыталась схватить его и увести, выбить из рук кинжал. Не слышал криков Гастера и отца. Не слышал ропота толпы. Не слышал раскатов грома. Не слышал биения своего же сердца.       Азриэль слышал её тихое дыхание. Свой собственный вздох. И свист кинжала, пронзающего воздух.       Ты ждёшь меня там.       Отдать самое ценное.       Чтобы мир жил.       — Мы встретимся в стране духов. Я обещаю.       Острая боль в животе — Азриэль раскрыл глаза, когда изо рта вытекла тоненькая струйка крови. Вокруг него было множество людей. Они пытались разжать его руки, сжимающие кинжал, но принц не поддавался. Сердце забилось быстрее, движения стали скованными, почти неконтролируемыми. Что-то упало на его лицо — кровь? Нет, что-то холодное и свежее. Вдалеке небеса осветились молнией. Гром был похож на писк комар, на треск трещоток, на танец в небе. Облака не выдерживали.       Азриэль запрокинул голову. Мир темнел, мир становился одной большой пустотой, необозримой и недостижимой. С проблеском света в конце, где-то за гранью горизонта и зрения. Что-то сверкнуло. Что-то зашептало.       — Я иду домой…       Хлынул дождь. Дождь, которому было неважно, кто ты. Он с одинаковой силой поливал и головы бедняков, и головные уборы знати, — всех, кто собрался на площади. Ливень бил по спинам солдат, склонившихся над телом. Ливень орошал чёрное от татуировок лицо жреца. Смешивался со слезами, которые текли по щекам императора, отчаянно трясущего своих детей. Дождь поливал и крыши бедных домов, и дворец, и храмы.       Дождь орошал тела принца и принцессы целого мира. Кровь, смешиваясь с водой, текла по ступеням на площадь.       Мир вступил в Эру Движения.