2. Становление
27 июня 2018 г., 23:44
Жизнь Альфис теперь была подчинена крови.
Гастер был мрачен, угрюм, словно грозовая туча в самый злосчастный день. Девушка сжимала зубы, когда острый металл вонзался в её кожу. Капли падали в плавящееся золото, сливались с металлической массой и водой. Её распущенные короткие волосы, спутавшиеся, лезшие в рот, как будто сами собой завивались. Альфис тряслась от холода, пронзающего растревоженную рану. Алый на чёрном, обсидиановый клинок снова и снова проходит по одному и тому же рубцу, по одному и тому же уже разболевшемуся месту, почти доходя до кости. Сколько крови она теряет? Девушке почему-то казалось, что выходит всего одна капля. Всего одна крупная капля — прямо поверх слезящихся глаз.
Гастер отложил обсидиановый клинок. Перевернул руку Альфис ладонью к чаше. Алые капли закапали вниз с удвоенной скоростью, рождая тёмные кляксы на золоте. Жрец давил — в какой-то момент девушке показалось, что он хочет выжать её, осушить тело — если это займёт несколько лет, то Гастер так и будет здесь сидеть. Когда она вошла, солнце было в зените — сейчас же запад уже окрашивался в багряный. Ни одно испытание на памяти Альфис не занимало столько времени, и настроение жреца как будто улучшалось. Новая капля — и он снова подобен чёрной туче. Что же происходит в его голове?
— Достаточно. — Гастер с силой оттолкнул руку Альфис. Девушка, решившая, что ещё немного, и она заплачет, зажала рану на онемевшей руке. Она взяла кусок ткани, лежавший тут же, и кое-как перемотала повреждённую конечность.
Не обращая на неё внимания, жрец следил за движением полужидкой массы в чаше. Золото постепенно твердело, проглатывая кровь и сливаясь с нею. Альфис не смотрела в сторону жреца, опустившегося на четвереньки перед сосудом. Она мечтала убраться отсюда. В бездну всё, даже воины такого не испытывают! Лучше бы она взяла в руки оружие. Лучше бы отправилась в какой-нибудь поход, а не осталась дома под ответственностью обезумевшего жреца. Что если он вдруг решит принести девушку в жертву? Никто ему не помешает.
Он вдохнул слишком много в тот день. Слишком много, чтобы предотвратить трагедию.
Гастер показывал чудеса — Альфис знала, что это просто трюки. Девушка никогда бы и не подумала, что так не захочет оказаться права.
Что показала кровь? Альфис не знала. Она была слишком невнимательной, слишком необузданной и нетерпеливой, чтобы суметь запомнить символ, который определил всю её жизнь. Тогда она пылала ненавистью к жрецу.
Он что-то бормотал. Бормотал о том, что… Альфис нельзя было говорить. Нельзя было вспоминать. Боги, ей запретили думать о том, что она услышала! Слишком сильно заражение, чтобы знание имело право распространяться.
Жёлтое и алое. Символ Альфис. То, что принесёт… Изменения.
Гастер рассмеялся. Его состояние изменялось так стремительно, что Альфис едва смогла отличить нервный смешок от искреннего веселья. Или же это было зачатком будущего безумия? Девушка баюкала израненную руку, прижимала её к груди, и багровое пятно расползалось по цветастой ткани.
Он схватил именно за ту самую ладонь. Вонзил пальцы прямо в рубец. Альфис сдавленно застонала.
— Наконец-то! Наконец-то боги смилостивились! — Смех не был нормальным — так тогда считала Альфис. — Ты… Девочка моя, ты — та, кого создали для этой роли. Кто твои родители?
Девушка раскрыла было рот — Гастер перебил её:
— Неважно, всё неважно! Забудь! Новая жизнь.
«Теперь ты себе не принадлежишь», — так он сказал. Альфис вздрагивала каждый раз, когда хотя бы одно слово из этого предложения всплывало в её голове. Она дрожала в своём ложе, чувствуя, как чистые, тонкие, слишком чёрные пальцы жреца ползут по её телу. Вонзают ногти в кожу, сдавливают запястья и горло, выжимают дух. Выжимают воспоминания — пытаются проверить новую жрицу. Теперь она — его часть. Часть его больного ритуала, его отвержения и отступничества, его новой мессы.
Он часто брал тонкую трубочку, свернутую из горьких листьев, и поджигал её, подержав над разгорающимся пламенем жаровни. Гастер вставлял ее не тлеющим кончиком ее себе в рот, вдыхал горлом идущий из нее дым и начал говорить. Эффект, который оказывала на него эта трубочка с травами, был настолько силён, что он рассказывал ей все, все без тени сомнения — как будто простой ученице действительно дозволялось это знать.
Гастер использовал такие трубочки и для простых фокусов, чтобы напугать зевак — или привлечь их. Все так же держа во рту кончик трубочки, он вдыхал ее дым и выпускал его облачком в воздух. Людям нравилось. Никто так и не мог научиться.
Альфис испытывала к новому пристрастию хозяина отвращение. Она говорила ему об этом напрямую — Гастер как будто не замечал её наглости. Травы осели слишком глубоко в его теле и духе.
Девушка плакала. Никому не говорила — но плакала по ночам. И клинок сверкал в её руках.
Гастер знал, что Альфис хранит оружие, которым резали её плоть. Знал, потому что сам поступал так же. Девушке же это казалось страшной тайной, чем-то, что стыдно рассказывать. Возможно, запрещено.
— Настанет день, когда ты снова им воспользуешься, — сказал он ей как-то, но Альфис сочла это бредом. Просто бредом безумца, который дорвался до власти и сумел за неё уцепиться. Просто бредом, бредом…
Но он не был безумен. Ни одной секунды.
— Зачем?! — рявкнул принц, давясь слезами. — Почему она?! Почему она, отвечай!
— Тот день стал проклятием всего того, что мы любим и знаем, — прошептала Альфис. Её голос исказился, превратившись в голос жреца. Девушка чувствовала — движения губ не совпадают с тем, что она говорит.
— Я был слишком самонадеян. И слишком горд, — продолжала говорить Альфис. — Тогда травы были так сильны — я взял все священные запасы, что оставляли мои предшественники в этом храме. И услышал то, что не должен был.
Азриэль оттолкнул Альфис, и она упала на пол. Боль была слабой, едва ощутимой — больше напоминала лёгкий ветер, пронзивший спину. Принц развернулся и начал удаляться.
В руках девушки сверкнул обсидиановый клинок. Она стояла на коленях у алтаря, целуя побледневшие губы на мёртвом лице. Размазывала губами кровь, чувствовала её вкус. Её вкус. Альфис рыдала, не могла дышать от собственных всхлипов. Она ненавидела весь мир. Она ненавидела себя — за то, что ушла. За то, что бросила её. Альфис клялась, что вернётся, что всё будет хорошо, что любит!
— Я погрузился в собственное сознание так глубоко… — Голос шёл от тела девушки на алтаре. Принцесса Чара, не двигая губами, продолжала шептать. — Я нашёл. Да, нашёл божественное зерно, посеянное в нас нашими создателями. Этого не стоило делать.
Альфис подняла клинок к небу, запрокинула голову, заливаясь слезами.
— Мы встретимся в стране духов, — прошептала девушка не своим голосом. — Я обещаю.
Клинок резко опустился к её животу…
И исчез, лишь коснувшись кожи. Руки Альфис взметнулись вверх и остановились на уровне груди.
Пространство исказилось. Мир как будто сжался между её рук — превратился в комок, в кусок глины, которому Альфис должна была придать форму. Вылепить новый сосуд, обжечь и раскрасить. Но вместо этого девушка просто отводила руки — и бесформенное серое вещество следовало за ладонями, удлиняясь. Девушка замерла, сжала кулаки. Глина затвердела и почернела, превратившись в тонкий и длинный кусок обсидиана. Игла. Та самая игла, которой она пронзила руки Гастера.
Теперь она вонзалась в руки самой девушки. А напротив сидело… нечто.
Альфис пригляделась. Иглы кололи ладони, и девушка не могла сосредоточиться — как будто с каждой каплей крови из неё вытекал и рассудок. Альфис зажмурилась, выдавив слёзы, и снова попыталась вглядеться.
Она сама. Перед ней сидела она сама. Расфокусированный взгляд, расширенные глаза, тяжёлое дыхание и нездоровая бледность. Что происходит? Что с ней? Что с ней делают?!
Альфис напротив нервно усмехнулась. Она разглядывала обсидиановую иглу. Её руки медленно коснулись ладоней и чуть надавили. Девушка попыталась вскрикнуть, когда острие вошло в её кожу. Не смогла.
— Я увидел больше, чем должен был. Больше, чем мне дозволили. — Альфис говорила это низким, грубым голосом, перебиваемым приступами кашля. Которая из Альфис это говорила? Девушка сходила с ума. — Боги не любят, когда люди вмешиваются. Они позволили мне наблюдать истинный ход вещей — но взамен вдоволь наигрались с моим сознанием. Тогда я не смог остановить принца. Я не смог избежать уничтожения мира — лишь отсрочить его.
Игла пронзала руки Альфис — а она чувствовала лишь небольшое покалывание и жар собственной крови. Движение было медленным, кости трещали под напором обсидиана, мясо было вязким, точно смола. Собственная кожа как будто пыталась удержать иглу и отчаянно цеплялась за неровности на её поверхности.
— Они наградили меня безумием. Мысли спутаны, они плавают на поверхности, но я не могу их направить. Память — мешанина из сцен и масок. Лишь так. Нельзя иначе.
Альфис содрогалась, но не могла двигаться. Другая она держала крепко, продолжая пытаться соединить её руки. Девушку тошнило, в груди не осталось воздуха, лёгкие сжимались, губы синели. Кровь текла по рукам и падала в чашу. Как когда-то — в золото. Золотой и красный. Золотой и красный. Её цвет.
— Запомни, Альфис, — продолжал Гатсер её губами. — Я не могу рассказать тебе всего, но запомни: судьба мира зависит от следующих событий. Скоро всё, что ты знаешь, будет уничтожено. Ты должна направлять. Должна обновиться.
Мысли извне подавляли её собственные. Гастер словно вскрыл её череп и вкладывал в разум то, что ему было нужно.
— Ты не будешь помнить. Не будешь — иначе всё бессмысленно. Но вспомнишь потом, когда придёт время.
Альфис закрыла глаза. Не по своей воле. На внутренней стороне век загорелись символы. Разрезая темноту, они светились, ослепляя девушку. Они вонзались в её тонкую кожу, кипятили кровь, поджаривали мясо. Они были высечены на её теле. Навсегда.
Гастер заговорил. Голос нарастал. Голос, словно рокочущая буря, приближался прямо к юной жрице. Альфис закрыл глаза и вслушалась.
Скорбь великая… ЗАБУДЬ …сожжён……Червь…
ЗАБУДЬ
…народ… ЗАБУДЬ
…оружие…
…из пепла… ЗАБУДЬ
***
— Альфис? Девушка медленно вышла из мрачного болота собственного сознания — словно ей протянули руку, и она, цепляясь за пальцы, вырвала своё тело из трясины. Рукой был голос. И он завёл её в капкан. — Гастер? — Девушка, встряхнув копной волос, приподнялась на локтях. По её виску стекла капля холодного пота. Она не знала, из-за чего. Чёрное болото вызывало куда меньше страха, чем чёрный человек. В его присутствии шрам на руке начинал болеть. Пульсация распространялась по всему телу — Альфис чувствовала себя одной огромной веной. Лишь глаза Гастера сверкали во тьме. Вариантов не было. Гастер молчал — как будто и не он позвал её. Интересно, как долго он наблюдал? Альфис иногда притворялась. Иногда, лёжа ничком в своём ложе, она чувствовала его присутствие, его ледяное горькое дыхание на своём теле. Как-то он простоял над ней почти целую ночь, разглядывая. Изучая. Она как будто была новым текстом, найденным где-то на развалинах древнего храма. Новым посланием от богов — набор букв, не более. Подделка. Или оригинал? Гастер оценивал её, как товар на рынке, как забитую индейку. На что способен этот человек? А сейчас он протягивал руку. Альфис хотела послать всё в бездну. Хотела отвернуться к стене и спать, обняв себя за плечи. Хотела встать, ударить жреца и сбежать из храма. Но Гастер не потерпит отказа. Может, он наконец принял решение? Сопровождал ли он других жертв так же? Девушка схватилась за протянутую руку — Гастер вытянул её из кровати. Альфис хотела обуться и накинуть одежду, но жрец просто потащил её прочь из её комнаты, не дав даже опомниться. Небольшое здание, напоминающее барак, осталось позади — жрец потащил её к храму. Девушка молча следовала за ним — если хозяин решил устроить молитву так рано, она бы не удивилась. Но у Гастера, похоже, были другие планы. У ступеней храма мужчина повернул и почти побежал вдоль тропинки, протоптанной босыми ногами самого жреца. Он покинул своё жилище уже давно — переселился в небольшую землянку. Днями и ночами жрец безвылазно сидел в своём небольшом убежище. Кто-то клялся, что он тащил туда животных. Кто-то заявлял, что слышал, как оттуда доносились детские крики. Альфис не верила слухам. Первое правило, которому Гастер научил свою ученицу — в последнюю очередь слушать людскую молву. Если бы люди говорили только правду, боги давно бы пустили их в свои сады. Альфис должна была рождать слова для народа, а не подчиняться ему. Но раз теперь сам верховный жрец пал жертвой безобразной и неотесанной толпы, то… чего стоят все его слова? Девушка не осмеливалась туда зайти. Гастер не запрещал, но стоило Альфис лишь приблизиться к его убежищу — и пробегающий по спине холодок вкупе с внезапно возникающей нервозностью охватывал девушку. Горьковатый запах забивал пазухи носа и наполнял лёгкие, становилось трудно дышать. Альфис могла бы поклясться, что она видит… нечто. Что-то тёмное. Что-то совершенно обычное — может, это уж шуршал в траве, — но любой звук и любое движение становились… неправильными. Альфис пыталась идти — и вдруг оказывалась на том же месте, где впервые почуяла вонь, но уже спиной к землянке. С явным нежеланием возвращаться. Альфис пыталась расспрашивать — тот не обращал внимания. Даже не лгал — просто игнорировал расспросы. В те недолгие моменты, когда юная жрица и верховный жрец всё же перекидывались парой слов, все изречения Гастера были туманны. Иронично, учитывая то, что его всегда окружало облачко горьковатого дыма. Он не рассказывал ничего конкретного. Ради приличия спрашивал о ситуации в городе и империи и удалялся в своё убежище. «Отшельник» — так прозвали Гастера жители. Даже самые ярые из бывших союзников начали отворачиваться. Похоже, только Кодекс не дал аристократам скинуть обезумевшего жреца с насиженного места. Но он не был безумцем. В его сумасбродных словах крылось зерно истины. Тот бред, что закрывал его — был листьями проросшей правды. Слишком тяжёлой, чтобы люди её приняли. Альфис едва не упала в обморок от резкого запаха — теперь к вони трав примешивался запах… горелой плоти. Девушка попыталась повернуть — жрец встряхнул её и снова заставил идти за собой. Альфис едва могла себя контролировать. Вязкая слабость растекалась по всему её телу — она отравлена, точно отравлена! Гастер шагал, не обращая внимания на ползущую по земле ученицу, продолжал тащить её почти недвижимое тело. Девушка видела траву и закручивающихся вокруг её щиколоток тёмных змей. Не ужи. Не те, что жили здесь когда-то. Твари, наглотавшиеся яда. На периферии сознания мелькнул храм — такой далёкий!.. Она не сможет… не сможет… Всё прекратилось в один миг. Альфис, отчаянно пытающаяся очистить лёгкие от заразы, поднялась на колени. Мир двоился, лился перед ней потоком неровного света, постепенно обретая форму и цвет. Гастер стоял спиной к девушке, водя пальцем по стене. Он что-то бормотал — слишком тихо, чтобы Альфис могла разобрать слова. Девушки как будто здесь не было, Гастер не обращал на неё совершенно никакого внимания. Всё происходящее казалось сном: абсурдом, построенным на зачатках разума. Всё казалось призрачным и туманным. Альфис кое-как поднялась на ноги. — …и если получится… двенадцать к солнцу… ниже… Гастер бормотал, переходя с темы на тему и продолжая водить пальцем по стене. Повторяя движения руки, по каменной поверхности вилась красная полоса. Она тянулась за пальцем жреца, растекаясь, стремясь к полу под собственной тяжестью. Собственной кровью Гастер как будто изгибал стену, заставлял её плавиться и растекаться. Альфис встряхнула головой. Она стояла в центре гигантского узора. Девушка оглядывалась, пятилась, пытаясь уйти от кровавых разводов — они преследовали её везде. Сужались и расширялись, бледнели, засыхали и снова становились свежими, словно только нанесённая краска. Затейливый узор вился по стенам, потолку и полу, закручивался в спирали, расходился ветвями деревьев, лился ручьём с потолка на пол, стекался вокруг жреца… шевелился. Не подчиняясь законам природы, узор изгибался и менялся, стоило отвести глаза. Сама комната тряслась, рвалась… урчала. Рычала, словно зверь, загнанный в угол. Вопила, отчаянно пытаясь прогнать тех, кто нарушил её покой. Или уничтожить осквернителей. Альфис отчаянно хватала ртом воздух, её взгляд метался по всем поверхностям, всем измерениям убежища — и везде натыкался на красно-чёрные узоры. Гастер исчезал в этом безумном потоке, и татуировки на его спине были продолжением этого орнамента. Они вливали тело жреца, делали его частью этого сумасшествия. Не человек — храм. Свой собственный храм. Альфис надышалась трав — ей это чудится, точно чудится! Разум сжимался в голове. Лучше бы она считала чудесами дым изо рта. Лучше бы она продолжала с благоговением смотреть на чёрного человека, живущего затворником в храме. Стоили ли те короткие часы ликования, вызванного желанием докопаться до правды, того, что она испытывает сейчас? Девушка тряслась от страха. В самом центре комнаты стояла жаровня. Куча листьев, уже начавших гнить, медленно тлели от жара. Струйки дыма поднимались к потолку и растекались по всему помещению. Запах уже начал казаться Альфис сладковатым. Как долго она здесь находится?.. Жрец резко отшатнулся от стены и повернулся к Альфис. Его зрачки расширились, девушка видела в них своё собственное отражение. Как же жалко она выглядела сейчас… Как беспомощно. — Прошла. Ну надо же. — Гастер усмехнулся. Его насмешливость и сарказм вернулись в одну секунду. То, что слышала Альфис, шло вразрез с тем, что она видела. — Значит, я всё делаю правильно. Пока что… пока что… — Ч-что происходит? — Девушка сглотнула. Она попыталась подняться — Гастер схватил её за предплечье и резко поставил на ноги. — Что происходит, Гастер?! — Мы творим историю, девочка. — Жрец нервно усмехнулся. — Творили… — Вы… — Альфис перевела дыхание. Её сердце отчаянно билось о рёбра. — Вы рисуете это… — Моей собственной кровью. Гастер поднял руку — Альфис едва не отшатнулась. Ладонь была изрезана, пальцы напоминали зажаренные куски мяса. Вниз по этому месиву стекала кровь, она оставляла красные ручейки на руке и капала с локтя на пол. Жрец как будто не замечал боли. — Вы безумец… Проклятый безумец! — Да… — Гастер кивнул, плотно сжав губы. — Да, я безумен. Это моё проклятие. Это — мой дар. Альфис попятилась. Упёрлась в глухую стену. — Напрасно, — прошептал жрец. — Ты не уйдёшь, пока я не позволю. — Что?.. — Это — моё убежище. Ты в моём доме. Ты — во мне. Альфис почувствовала, как по позвоночнику скользит лезвие ножа, царапая кости. Нет — это был голос Гастера. Это были движения его израненных рук, конвульсии пальцев без кожи и кости. Он протянул свою руку к ученице — Альфис резко ударила её. Лицо жреца исказилось, нестерпимая боль превратилась в оскал. — Выпусти меня, безумец! — закричала девушка. — Ты… ты чудовище! — Да. — Гастер выходил из себя. — Я — то чудовище, что спасёт этот мир. Он схватил Альфис за запястье и потащил за собой. Девушка брыкалась, но жрец, несмотря на свою худобу, был силён. Он толкнул ученицу к противоположной стене и прижал её к ней. Приблизился так, что их лбы соприкоснулись. — Ты можешь не верить сейчас — но пара часов решит многое. Несколько мгновений могут определить судьбу целого мира. Уничтожить всё, что ты знаешь, либо расширить твоё сознание. Ты увидишь. Я дам тебе увидеть. Когда он раскрыл сумку у себя на бедре, в ней что-то стукнулось. Гастер достал маленький глиняный сосуд. Альфис с ужасом смотрела на приближающуюся бутылочку, но ничего не могла сделать. Жрец руками раскрыл её рот, не обращая внимания на отчаянное мычание и на слёзы девушки. Альфис била руками, царапала стены, пыталась пнуть Гастера, но тот не чувствовал ничего. Он осторожно наклонил сосуд, и содержимое тонкой струйкой полилось в рот ученицы. Что-то липкое и приторно-сладкое. Альфис кашляла, пытаясь избавиться от густеющей смеси, заполняющей горло, но та словно прилипла к ней. Она медленно, подобно смоле, стекала в её желудок. Скоро начнёт растворяться и впитается в кровь. Дойдёт до мозга, отравляя его. Тогда… Что тогда? Что случится? Альфис не хотела умирать. Зрение помутилось. Мир снова начал расплываться — узоры отделились от стен и потолка, окружая девушку. Гастер продолжал её держать, его пальцы таяли, касаясь кожи Альфис. Он расплывался, становился лишь очередным узором — чёрным, словно сама бездна. Жрец отпустил — девушка сделала несколько неловких шагов и опустилась на землю. — Мне жаль, что пришлось прибегнуть к этому. Гастер опустился на пол перед девушкой, скрестив ноги. Альфис уронила голову на грудь, глядя куда-то прямо перед собой. Её руки, сцепившиеся пальцами, перетекали друг в друга, словно две сошедшиеся реки. Гастер достал чашу. Где-то в глубине сознания, подавленного сладкой отравой, вспыхнули воспоминания. Та самая чаша с расплавленным золотом, в которую капала кровь Альфис. Девушка прямо сейчас видела рубец на правой руке — или на левой? Он сочился кровью. Он сочился кровью-душой, которая поднималась вверх крошечными каплями и растворялась красным дымом прямо под потолком. Чашу не наполняли — Гастер оставил её пустой. Что он собирается делать? Этот вопрос вспыхнул в сознании и тут же ушёл, поглощённый негой незнания и отсутствием желания что-то понимать. Альфис подняла голову, наблюдая за скованными, размазанными движениями жреца. Тот выудил из сумки длинную иглу. Не из тех, что Альфис видела постоянно — эта была заострена с обеих сторон. Обсидиановая — такая чёрная, словно именно она являлась источником тьмы в этой комнате. Игла поглощала свет, закручивала его и переваривала, выводя чистейшую тьму. — Похоже, больше времени у меня нет. Гастер осторожно взял иглу обеими руками, поместив острые концы в середины ладоней. Тоненькой струйкой потекла кровь — игла вонзалась в кожу. Альфис наблюдала, как жрец продолжает давить на иглу, продолжает вонзать её в своё же собственное тело. У неё появился интерес. Она должна была что-то делать? Альфис знала. Она ждала. — Действуй. Руки Гастера дрожали, когда Альфис осторожно коснулась их пальцами. Нахлынувшее наваждение приказывало так сделать. Девушка надавила подушечками пальцев на тыльные стороны ладоней жреца. Игла вонзилась чуть сильнее. Гастер дрожал. Девушка надавила со всей силы. Игла с лёгкостью пронзала кожу, мясо и кость Гастера. Она вышла из тыльной стороны, пронзив руки насквозь и даже не коснувшись Альфис. Кровь полилась тёмным потоком, на полу начали образовываться алые лужи. Девушка давила, пытаясь соединить ладони Гастера. Тот должен был кричать от боли, но он не шелохнулся. Не помешал ученице. Его пальцы соединились. Мир погас. Альфис стояла на вершине храма. Она спорила, спорила крепко — с Азгором. С самим императором. Мысли закрутились бешеным потоком в голове, вновь возвращая девушку к осознанию своих действий. Но контролировать их она не могла. Слова вырывались сами собой, оскорбительные, жестокие — то, что она никогда бы не посмела сказать императору. — У меня осталось очень мало времени. — Голос Гастера заглушил спор, но ни Азгор, ни Альфис не прекратили. — Слишком много всего произошло, слишком долго я копался в собственной памяти. Азгор рявкнул и развернулся спиной к Альфис. Он спустился по ступеням храма и исчез. Гастер положил руки на плечи ученицы, наклонился к её самому уху. Его шёпот как будто раздавался с другого конца света — или из самой бездны. — Ты помнишь, Альфис? Ты тогда была ещё девочкой. Гастер резко развернул девушку к себе и схватил за её одеяние, подняв над землёй. Нет… Лицо было лишено татуировок, плащ из тёмно-зелёного превратился в белый. На лице застыл оскал, по щекам текли слёзы. Альфис вспоминала. Она видела это лицо мельком — когда стояла на площади, поливаемая дождём. Не смогла хорошо рассмотреть. Но сомнений не оставалось — перед ней стоял почивший принц.ЗАБУДЬ
…вместе с солнцем…
ЗАБУДЬ
ЗАБУДЬ
…дом…
***
Засевший у крутого склона холма отряд высматривал неприятеля. Духовые трубки уже давно перекатывались из руки в руку, временами отрываясь от губ воинов. Их плащи, которые бы выдали солдат с головой в простой лесной битве, теперь были прикрыты листьями низкого кустарника. Натянутые тетивы луков были подобны натянутым нервам главнокомандующих. Дубины, топоры и макуауитли покачивались в руках, вторя движениям лёгкого ветра. Татуированные лица мелькали в листве, свирепые и алчущие крови глаза улавливали каждое движение, каждое колыхание. Твёрдые руки сжимали рукояти оружия, которое как будто само полыхало жаждой битвы. Группа воинов засела в засаде почти полдня назад, и только сейчас разведчики вернулись. Вражеский отряд был уже недалеко. Самодовольные южане. Они говорили что-то об империи — о «Восходящей звезде юга». Шпионы, засланные туда, сообщали, что во владении местного «императора» всего несколько городов. Жалкие выскочки, которые, наверно, даже не знают, с кем связались. Монстарничтелин наверняка представляется им небольшим городком наподобие их собственной столицы. Как же эти букашки глупы. Одна битва — и вся их армия падёт. Послышался лёгкий треск — местные пробирались через лес. Воины ступали осторожно, но всё же были расслаблены. Они не думали, что противник мог подобраться настолько близко, тем более — на их территории. У отряда из Монстарничтелина уже давным-давно была подробнейшая карта этих мест. Солдаты ни за что бы не согласились даже подумать о подобном, но торговцы оказались чрезвычайно полезны. Хоть на что-то способны эти неженки. Отряд врага проходил мимо холма, на котором засели воины. Их было меньше, чем ожидалось. Кто-то успел разочароваться. Но не Папайрус. Он унял пробравшую его руки дрожь и снова сконцентрировался на подступающем отряде. Эта битва была последней — и он наконец-то сможет сменить плащ. Пять лет юноша ждал этого момента. Куда меньше, чем кто-либо другой. На плечо Папайруса тихонько легла рука — он обернулся. На него смотрел Догго, поверх брони носивший волчью шкуру. Один из лучших воинов отряда, на эту битву поставленный в пару Папайрусу. Догго медленно кивнул напарнику, давая понять, что выполнит его просьбу. Юноша благодарно улыбнулся, воин сжал его плечо и снова перевёл взгляд на тропинку, по которой шёл вражеский отряд. Свой алый плащ Догго получил уже давно. Лишний пленник или два почти ничего ему не дадут — а вот Папайрус наконец-то достигнет своей цели. Сегодня он не будет мешать молодому напарнику. Вождь, облачённый в медвежью шкуру, приложил руки ко рту. Сложив их раковиной, он тихонько подул — звук вышел чуть громче обычного дуновения. Воинам этого было достаточно. Раздалась череда едва слышных свистов. Стоило им прекратиться, как вождь поднялся во весь рост, приложил к губам раковину и подул. Гудение переполошило весь лес. Папайрус, вдохнув, закрыл глаза. Пять ударов сердца. Пять. Враги начали хвататься за шеи и груди, в которые вонзились дротики. Яд, разгоняемый адреналином, устремился к сердцу. Началась сумятица. Четыре. Воины по краям — каждый второй — выпрямились. Те, что раньше держали трубочки, быстро убрали их и взяли в руки оружие ближнего боя. Вождь указал своим копьём на переднюю часть отряда противника. Три. Догго сорвался с места, как и те, кто встал секундой ранее. Легко спрыгнув с холма, они ворвались в самый центр войска, разрезая его на две неравные части. Над лесом разнёсся отчаянный крик: «Монстарцы!». Папайрус сжал рукоять своего топора. Два. Вождя врага, его свиту и небольшую часть простых воинов начали гнать прочь от основных сил. Воины Монстарничтелина использовали эффект неожиданности. Если враг не побежал, то по крайней мере дрогнул. Один. Папайрус раскрыл глаза, поднял топор и встал сам. Это же сделали и те воины, что остались на холме. Они завопили, голос Папайруса потонул в общем боевом кличе. Ноги сами собой понесли его к неприятелю. Юноша ворвался в битву, на ходу снеся топором чью-то голову. Противник повалился на землю. Папайрус ударил рукоятью по колену другого, и тот осел на землю. Воин приложил его обухом топора по голове, и враг упал. Папайрус оставил его и метнулся к Догго, высмотрев его по волчьей морде на шлеме. Юноша вспорол живот зашедшему за спину Догго копейщику. Напарник ударил солдата в пах макуауитлем и оставил его содрогаться на земле. Папайрус свистнул, давая понять, что он рядом. Догго нанёс удар в висок и толкнул противника на Папайруса, позволив тому добить его ударом в череп. Вдвоём они одолели уже пятерых, ещё трое пали от ударов Догго до того, как его напарник вступил в битву. Их пара работала чётко и слажено, дробя и рубя, отрубая конечности и раскалывая черепа. И оглушая противников, оставляя их живыми. Последний удар — прошло шестьдесят ударов сердца. Большая часть войска неприятеля стала двигаться медленнее. Всё более неловко они заносили оружие и наносили удары. Как только скованность авактов стала заметна, большинство из них погибли, не сумев защититься. Те немногие, кто прожил ещё немного, свалились от яда, остановившего сердце. Почти половина войска неприятеля рухнула. Войско монстарцев быстро смяло сопротивление авактов. Последние побежали, на ходу роняя оружие. Им в спины летели стрелы, выпущенные из коротких луков завоевателей. Тела падали, истекая кровью. Вождь отчаянно пытался собрать жалкие крохи собственной свиты вокруг себя. Его крики и призывы прервало копьё вождя монстарцев, пронзившее грудь. Авакт упал, захлёбываясь кровью. Вой раковины оповестил о безоговорочной победе. Догго и Папайрус подняли оружие вверх и закричали. Папайрус опустился на колени, перевернул одного из ещё двигавшихся и скрутил его руки за спиной. Связал его верёвкой, которую выудил из сумки на поясе. Догго толкнул к юноше ещё одного, Папайрус посадил его рядом с первым пленником, просунул палку между ними и связал. — Удачная охота, — довольно проговорил Догго. — Сегодня трое, Папайрус. — И они?.. — Все твои. — Догго рассмеялся. — Похоже, уже через неделю ты будешь щеголять в новом наряде! Папайрус усмехнулся, подтаскивая третьего пленника. Тот всё ещё пытался остановить рукой кровь, хлещущую из неубереженных им яиц. Юноша подумал, что из этого парня получилась бы плохая наседка, и ухмыльнулся. А потом выругался про себя, размышляя о том, что его брат всё же плохо на него влияет. Вот уж кто бы точно оценил эту его мысль. Три пленника, связанные общей верёвкой, стонали и содрогались на земле. Папайрус надавил на палку, вывернув руки воинам и заставляя их подняться. Вокруг его товарищи делали то же самое. Победа была безоговорочной. Если слухи не лгут, и «император» авактов был безумцем, а не трусом, то он действительно вёл своё войско в этой битве. Если так, то это место можно уже объявлять частью Монстарничтелина. Никто не посмеет возразить. — Подъём! — заорал вождь. — Идём дальше, братья! Мы покажем этим свиньям, как полыхает их город! Радостные возгласы были достаточно ясным ответом. Догго взял задний конец палки, Папайрус — передний. Они повели авактов в ту сторону, откуда пришёл их отряд. Сегодня же вечером всё будет кончено.***
Папайрус сидел на своём лежаке, наблюдая за пляской искр в костре. Жёлто-красные сполохи взлетали в ночное небо, постепенно угасая. Они словно обращались в новые звёзды. Ночь была необычайно светлая, Талани-Луна поливала землю серебристым светом. Волшебные тени, неизвестные существа во тьме, шорох листьев на ветру и треск дерева в огне. Папайрус привыкал к подобному. Резкий контраст — и вот кровь отхлынула от мозга, позволяя ему расслабиться. Битва окончена. Юноша вздохнул и всё же убрал руку с топора. Он сидел на небольшом отдалении — там, где не был слышен плач и стоны пленников. Их всех привязали к стволу тысячелетней секвойи, оставив рядом пятерых воинов для охраны. Добыча была богатая. Скоро они достанут ещё больше. Папайрус оправил свой плащ — белый с ярко-алой полосой. Он проходил в нём почти полгода, и теперь наконец-то появился шанс сменить его. То, о чём юноша мечтал, когда только-только пошёл в военную школу. Пять лет. Если его не обделят, то он станет самым юным обладателем алого плаща во всей империи — а значит, и во всём мире. И тогда многим придётся заткнуться и всё же поклониться в его присутствии. Пламя продолжало плясать, пожирая дерево. Как сама жизнь — прекрасное. Прекрасно-обжигающее. Хрупкое: достаточно лишь небольшого дождя, чтобы костёр угас и больше не смог разгореться. И всё же оно пляшет, веселится, не задумываясь о своей злосчастной судьбе. Оно согревает — как когда-то грели стены родного дома. Папайрус бы никогда не признался, но он скучал. Скучал по родному Монстарничтелину. Скучал по брату. В этом походе они провели почти месяц, как только шпионы императора сообщили о намерениях авактов. Они жили охотой и грабежом весь этот месяц. А сколько таких месяцев будет, когда Папайрус наденет алый плащ? Когда он станет тем самым великим воином?.. Послышался шорох гравия — кто-то подошёл. Юноша оглянулся. К его костру сел Догго. Они сидели рядом, ничего не говоря, несколько секунд. Потом воин-волк усмехнулся. — Вождь тебя хвалит, — задумчиво произнёс он. — Обещал замолвить за тебя словечко перед императором. Папайрус улыбнулся. Снежный Волк всегда ему нравился. Один из лучших и самых свирепых воинов в армии монстарцев — кто же знал, что он может так себя вести. Почти по-отечески. Юноша медленно, но верно проникался признательностью к этому стойкому северянину. Никто не знал, откуда пришёл Снежный Волк — он просто… появился в Монстарничтелине. Облачённый в плотную броню из оленьей шкуры, поверх которой надел шкуру самого большого волка, которого когда-либо видел свет. Папайрус видел его в бою. Кровавое зрелище. Ужасное и прекрасное одновременно. Снежный Волк работал в паре с другим воином, до тех пор, пока… — Эй, отчего задумался? — окликнул Папайруса Догго. — Да так… — расплывчато ответил юноша. Встряхнул головой, напустил гордый и грозный вид и продолжил: — Думаю о завтрашней битве. Город плохо укреплён, но всё же некое сопротивление может оказать. Он взял палочку с земли и начертил круг, изображающий город авактов. — Вот здесь и здесь частокол ниже, — он ткнул в два разных места в круге. — Если мы отправим некоторую часть отвлечь засевших внутри авактов, то остальные смогут перебраться и ударить в спину противника. — Юноша стрелками изобразил перемещения их отряда. — Или же можно перейти вброд реку, и… — Реку? — переспросил Догго. — Не слишком ли глубоко? — Река глубока, да, — согласился Папайрус. — Но я знаю один трюк… Он вытащил из сумки на поясе срез бамбука, полый внутри. Засунул его в рот. — Если идти вот так, засунув один конец трубки в рот, а второй вытащив из воды, то можно дышать какое-то время, — объяснил он. — Нам должно хватить времени, чтобы перебраться на другой берег. Авакты не будут ожидать атаки со стороны реки. Догго оглядел его схему. Несколько мгновений длилось молчание, потом воин закивал. — Неплохо, неплохо. Думаю, об этом стоит сказать вождю. — Обязательно! — Папайрус самодовольно ухмыльнулся. Догго снял с пояса флягу с пенной и сделал глоток. Резко выдохнул, отрывая флягу от губ. Папайрус знал, как это бывает: напиток обжигает горло, кровь как будто начинает бурлить, становится почти жарко. Догго стянул с себя шлем, а Папайрус опять перевёл взгляд на костёр. — Будешь? — Догго, заметив, что у юноши нет собственной фляги, протянул ему свою. — Разгоняет кровь не хуже доброй битвы! — Нет, спасибо. — Папайрус покачал головой. — Кровь-то разгоняет, но глаз затуманивает. — Ишь ты… Они сидели в круге света от костра. Блики отражались в глазах юноши — он смотрел в самое сердце пламени, подобрав колени. Ветра совсем не было. Тепло разливалось по телу. Завтра будет славная битва. А потом Папайрус вернётся в Монстарничтелин и сможет наслаждаться плодами своего упорства. Но это потом, всё потом. Сейчас есть только он и костёр. Юноша поднялся и посмотрел в сторону общего костра. Огромное пламя в окружении крошечных огоньков — посреди моря тьмы. Снежный Волк всё ещё сидел там, хотя большинство его воинов уже ушли спать. Интересно, о чём он думал? Папайрус устремился к вождю, оставив Догго наедине с костром. Нужно было изложить свой план. Возможно, идея юноши сможет спасти парочку жизней. Луна поднималась высоко. Впереди была целая ночь.***
Гастер медленно съехал по стене на пол. Его окровавленные руки, похожие на два куска мяса, тщетно хватались за камень, а ноги подгибались. Он произнёс те слова, в которые Альфис не могла поверить. — Что вы… — Она сглотнула. — Что вы такое говорите?! — Ты мне не поверишь, если я расскажу… — Попробуйте! — Девушка поняла, что вложила в эти слова слишком много злости. Без разницы. Гастер горько усмехнулся. — Я… я желал убедиться, что того, что мы сделаем, будет достаточно, — прошептал жрец. — Я хотел точно знать, что случится после смерти принцессы. Я забрал все духовные травы, что у меня были, и сжёг их в одну секунду. Голос мужчины дрогнул. Он словно копался в собственных воспоминаниях, пытаясь вырвать оттуда нужные фрагменты памяти. — Боги никогда не давали нам видеть будущее. Лишь короткие туманные пророчества, о смысле которых мы почти никогда не догадывались. Я заглянул в самые потаённые уголки вселенной. Я зашёл на территорию богов — и они разозлились. Гастер дрожащими пальцами вытащил из сумки горсть трав и закинул их в рот. Дрожь стала менее заметной. Альфис слушала, не смея сказать и слова. — Они позволили мне увидеть, что случится. И они же выкрали ту часть моего разума, которая должна была предотвратить трагедию. — Трагедию?.. Что они забрали? — Альфис покачала головой. — Принц Азриэль. Он мог стать нашим спасителем, — прошептал жрец. — А я не остановил его. Он погиб, и теперь будущее неясно. Я потратил столько лет на восстановление памяти, по крупицам собирал отдельные слова!.. — Но вы помните… ведь так? — Девушка поднялась на ноги, подошла к жрецу и опустилась перед ним на колени. — Я не поняла ничего из того, что увидела! — Ты и не должна была, — с грустью в голосе произнёс Гастер. — Я могу лишь намекнуть. Лишь вложить зерно, из которого появится росток настоящего пророчества. — Но… вы же можете мне рассказать! — Не могу… — Гастер покачал головой. — Боги мне не позволят. — Но… — Ты хочешь проверить?! — Мужчина рыкнул, пытаясь подняться на ноги. Он упал обратно и оставил попытки подняться. — Хочешь попытаться?! Ну ладно, бездна с тобой, слушай! Очень скоро ш-ш-ш-ш-ш… Альфис слышала, как в пещере завывает ветер. Слышала, но ничего не чувствовала. Гастер продолжал шевелить губами, но голоса не было слышно. Тихий шелест, подобный колыханию листьев на ветру. Он шептал и шептал, создавая лёгкий ветер. Лишь когда губы Гатсера сжались, Альфис смогла расслышать что-то кроме ветра. — Убедилась? — с горечью в голосе спросил жрец. — Это бесполезно. — Почему… почему это случилось? — Альфис казалось, что её голова сейчас лопнет. — Кто такие боги, девочка? — вопросом на вопрос ответил Гастер. — Боги?.. Это… — Боги — дети, — перебил Гастер. — Просто дети. Но люди — младенцы, грудные малыши, а боги уже успели покинуть колыбель. Они создали наш мир — грубо и невнятно, но с душой и даже неким подобием любви. Когда-нибудь дети вырастут, они соткут нечто новое, нечто величественное и прекрасное — и наш собственный мир покажется лишь серой грязью. Но пока что боги — дети, а дети себялюбивы. Они знают лишь то, что хотят знать. И они хотят знать, что мы, люди, куда глупее. Хотят знать, что мы зависимы от них, не понимая, что и они зависят от нас. Девушка слушала его богохульство, раскрыв рот. Она не могла подумать, что хоть кто-то посмеет произнести нечто подобное. А тут сам верховный жрец… — Я зашёл слишком далеко, и боги раздражились. Я проклят, я безумец, я обречён. — Гастер покачал головой. Интересно, Альфис воспринимала бы его слова всерьёз, если бы не увидела ситуацию его глазами? — Теперь… судьба мира зависит от тебя. По виску потекла капелька холодного пота. Что он сказал? — От меня?.. Но… — Девушка замялась. — Но я не могу! Я не помню, что вы мне показали! Лишь обрывки, лишь бессвязные слова! Так нельзя! — Ты вспомнишь, обещаю. Вспомнишь, когда придёт время — и сможешь направить. Только тебе я могу открыться, пока моё время не истекло окончательно. Боги сомневаются… — Они… хотят от вас ещё чего-то? Что им нужно? — Им нужен я, — объяснил Гастер. — Они не вездесущи. И не всеведущи. Боги сомневаются в том, что проклятье сможет меня сдержать — и не зря. Я рассказал тебе всё. Я переложил свой груз. Прости. — Это какая-то бессмыслица! — Альфис помотала головой. — Это… мешанина воспоминаний, я ничего не понимаю! — Придёт время. Ты направишь. Ты спасёшь. Девушку прошиб холодный пот. Её руки дрожали — ровно до тех пор, пока Гастер не вложил в них рукоять обсидианового клинка. Того самого. — Но… как? — Я забрал его, пока ты спала. Ты должна решиться. Альфис понимала, о чём её просил жрец. Она не могла этого сделать. — Девочка, послушай! — Гастер заключил её лицо в ладони, размазывая кровь по щекам. — Я живу с этим осознанием двенадцать лет! Двенадцать проклятых лет я пленник своего собственного разбитого разума! И сейчас, когда боги наконец потребовали меня к себе, ты не можешь мне отказать! Ты станешь новым верховным жрецом! Ты прекратишь адскую круговерть… — Я не буду! Это… — Сумасшествие? Да. — Жрец горько усмехнулся. — Весь мир — сумасшествие. Поэтому его иногда нужно очищать. Так нужно. Поверь мне. Рука Альфис дрожала. Она чувствовала, как пульсируют вены в висках, как отчаянно трясётся мозг, как сердце колотится о рёбра. Она подняла клинок. Он всё ещё был вымазан её кровью, засохшей за несколько лет. Гастер просил сохранить его. Неужели он уже тогда думал?.. Он не был безумен. Ни секунды своей жизни. Девушка приложила лезвие к его горлу. Гастер не сопротивлялся, когда по обсидиану тоненькой струйкой потекла его кровь. Жрец открыл рот и тихонько произнёс: — Я верю в тебя. Лезвие скользнуло в сторону. Гастер закашлялся, оплёвываясь кровью. Он рухнул на пол, забился в конвульсиях. Несколько секунд продолжалась его отчаянная и нежеланная битва со смертью. Потом наступила тишина. Альфис осталась в комнате одна. Она выронила клинок и заплакала, размазывая кровь и слёзы по лицу.
