Легенда Истинного Дома

      Тяжёлый вздох. Утро только-только начиналось, но в это время года было тепло. Небо на востоке серело, первые лучи солнца согревали спины, закрытые кожаной бронёй. Затылок пригревало, растрёпанные волосы колыхались от лёгкого ветерка. Не жарко, не душно — прекрасный день. В такое утро дети встают рано, резвятся на улицах. Женщины и мужчины выходят в поля, готовясь к упорной и сладостной работе. До седьмого пота — и нет большего счастья, чем приятная боль в спине и усталость в конечностях. Города и деревни наполняются смехом, гоготом, бессмысленными разговорами и рабочим стуком. Не рутина — стабильная, радостная повседневность.       А Папайрус должен лезть в реку.       Резко выдохнув, он сделал шаг вперёд. Подходила его очередь. Холодная вода сковала ступни, по всему телу пробежали неприятные мурашки. Юноша поёжился и сильнее сжал рукоять боевого топора. Он сам предложил это — так что же происходит? Папайрус не испугается холода.       Он ловил на себе взгляды — куда меньше раздражённых, чем одобрительных. Юнцы-аристократы морщились, когда ледяная вода касалась их кожи, и жалобно оглядывались, как будто требовали от кого-то защиты. Вдобавок — им претила сама мысль о подчинении Папайрусу. Безродный выскочка, которого отчего-то полюбил вождь. Они ждали ошибки — и разочарованно качали головами, когда Папайрус снова оказывался прав. Они искали поддержки у старших воинов, опытных ветеранов — те лишь смеялись.       Последние как раз и одобряли идею Папайруса. Его поддержало абсолютное большинство из окружения Снежного Волка. Остальные поворчали, но всё же согласились. И теперь войско, собравшись на берегу реки и удостоверившись, что из крепости их не видят, готовилось к погружению. Воины заходили в воду по парам, сверху торчали лишь верхушки обрезанных стеблей тростника.       Папайрус набрал полные лёгкие воздуха и вошёл в воду одновременно с Догго. Холод кусал кожу, сковывал мышцы и пробирал до костей; юноша вдруг осознал, что двигаться здесь куда сложнее, чем он думал. Папайрус глотал крохи воздуха, втягивая их через трубочку, и медленно двигался вперёд, ощущая плечом плечо Догго. Напарник двигался быстрее, похоже, готовый к подобному, и Папайрус напрягся, подстраиваясь под его ритм.       Здесь, под водой, звуки и цвета искажались. Небеса расплывались кругами где-то сверху, облака медленно плыли к встающему солнцу. Что-то шипело и стучало по ушам — пульсация крови. Или шум воды? Папайрус почувствовал, что сбился с ритма, успокоился и снова начал дышать размеренно. Его ноги путались в иле и рыхлом речном песке, течение било и пыталось утащить назад, в небольшой омут, где под воду уходило всё больше монстарцев. Стиснув зубы и едва не раскусив тростник (за что Папайрус тут же отругал себя), воин шёл вперёд. Гавань становилась всё ближе, он это чувствовал, и адреналин разгонял кровь по стынущим венам.       Небольшой причал не был защищён. Авакталин был относительно новым городом — император авактов построил его в честь объединения племён под своим началом, прямо на границе двух прежних королевств. Очень зря — именно тогда в Монстарничтелине и рассмотрели угрозу, исходящую от новорождённой империи. Каждый раз, когда два чудовища находят убежище в соседних пещерах, начинается война — она вспыхнула и теперь. Авакты, слишком горделивые и недальновидные, были настроены на быструю победу. Раньше им не доводилось воевать ни с кем, кроме местных полудиких племён, и они считали монстарцев просто очередными выскочками. Эта ошибка стала фатальной. Азгор был в ярости — скоро Авакталин сровняют с землёй. Империя авактов падёт после первого же штурма.       Теперь войска монстарцев двигались к гавани — главной артерии всего Авакталина. Их хорошо охраняли, но пара патрулей ничего не могла сделать. Более того, сейчас охрану ослабили — нужна была каждая лишняя пара рук на стенах. Авакты не знали о судьбе своей армии, но, несомненно, слухи уже рассказали им о приближающейся угрозе. Они ждут штурма, ждут атаки в лоб — и тщетно надеются на свои стены. Каково же будет их удивление, когда ворота Авакталина сами раскроются, впуская монстарцев.       Но сначала нужно захватить гавань и пробиться к воротам. Поэтому лучшие воины сейчас рвались, сопротивляясь потоку воды, к самой незащищённой части города. Лодок больше не было: каждый слишком боялся за свою жизнь и за свой товар. Им никто не мог помешать.       Деревянные помосты вонзались в реку, готовые принять торговцев со всего мира, — но сейчас они пустовали. Папайрус почти вслепую добрёл до причала, схватил руками деревянную балку и прижался к ней, борясь с течением. Догго стоял справа, слева — ещё какой-то воин. На них не было обычных ярких одежд — только кожаная броня, которую они предварительно пропитали жиром, чтобы вода не сделала её слишком тяжёлой. Топор как будто грел — он висел на поясе юноши и рвался в битву. Папайрусу пришлось его придерживать.       Все дошли до условного места — воцарилась тишина, не считая шума воды. Папайрус слышал, как колотиться его сердце. Скоро. Не сейчас — но скоро. Нужно затаиться и выждать.       Кто-то, громко топая по дереву, прошёл прямо над ними. Папайрус прислушался и понял, что их двое. Догго медленно коснулся плеча напарника и чуть отстранил его, давая понять, что нужно ждать. Потом несильно ударил по руке, призывая передать сигнал. Юноша вновь прижался к балке, с трудом оторвал руку от мокрого дерева и коснулся воина слева. Тот ждал.       Три удара сердца. Потом воин, которому Папс дал сигнал, быстро и бесшумно поднялся над водой. Где-то справа — Папайрус не мог разглядеть — его движение повторил другой воин. Они уцепились руками в поперечные балки, подтянулись и оказались почти на одном уровне с причалом. Папайрус услышал удивлённые крики, приглушённые водой, а потом, в воду что-то упало. Тела двух стражников, патрулировавших гавань, рухнули в воду — воины вырвали ножи из их шей. По поверхности медленно растекалась кровь.       Папайрус выплюнул трубочку изо рта и рванул к поверхности. Мокрые волосы лезли в глаза, и юноша небрежным движением убрал их со лба. Он быстро подтянулся, закинул ногу на деревянный настил и перекатился на поверхность, резко вскакивая на ноги. Вокруг него другие монстарцы поднимались на ноги и хватались за оружие. Папайрус наклонился, схватил руку Догго и помог напарнику подняться. Где-то раздались крики и грохот — их заметили, но заметили слишком поздно.       Монстарцы побежали по улицам Авакталина, петляя между одно- и двухэтажными домами. Подобно грязи в ливень, они растекались по улицам; точнее — по одной-единственной улице. Широкая дорога, вымощенная белым камнем, вела от пристани к воротам, и монстарцы двигались туда. Раздался горн, ему вторил другой: авакты забили тревогу, а основные силы Монстарничтелина пошли в атаку.       Папайрус побежал к воротам. Мимо пролетело несколько стрел, и кто-то из его боевых товарищей повалился, приглушённо взвыв. Юноша увидел, что наперекор им выходит несколько несобранных авактов. Те были шокированы, на их лицах читался ужас. Они наспех приготовились и развернулись, пытаясь принять удар монстарцев — последние к тому моменту пересекли добрую половину города.       Догго нагнал Папайруса, и они побежали вместе. Напарник на ходу достал макуауитль, готовясь к атаке. Монстарцы неслись вперёд, и в глазах авактах плескался страх.       Папайрус подпрыгнул и резко ударил топором, особо не целясь. Лезвие чиркнуло по деревянной поверхности щита противника, авакт отвёл удар — и тут же свалился. Догго, безупречно поддержав связку Папайруса, ударил врага макуауитлем в живот. Авакт, оплёвываясь кровью, рухнул. Боевая пара побежала дальше.       Сопротивление авактов смяли моментально. Папайрус оглянулся — за спиной осталось тринадцать трупов, трое из них — монстарцы. Воины противника спускались со стен и бежали к воротам, надеясь ворваться с флангов и опрокинуть монстарцев. Они успевали — до ворот было ещё далеко.       — Две пары — со мной! — рявкнул Догго. Снежный Волк назначил его главным в этой вылазке — сам вождь повёл основные силы к воротам.       Три боевые пары, считая Папайруса и Догго, сгрудились в голове построения. Остальные обогнали их, выстраиваясь перевёрнутым клином. Они защитят шестерых, которые рванут к воротам и откроют их.       Авакты столкнулись с монстарцами, и завязалась битва. Папайрус зажмурился, игнорируя крики и звон металла. Небольшим усилием воли подавил желание броситься на помощь братьям по оружию. У него есть куда более важная цель, сейчас он — напарник Догго, и никто больше. Ему понадобится помощь.       Шестеро воинов прорвались сквозь тонкую линию авактов, тщетно пытающуюся их остановить. Стрелы свистели у них над головами, вокруг дерево стучало о металл, раздавались крики и стоны. Монстарцы сдерживали защитников города, защищая шестерых воинов. Два последних стражника подняли копья. Папайрус проскользнул под одним, на ходу перерубив оружие противника, и огрел стража обухом топора по голове. Рядом другой воин, чьего имени юноша не знал, увернулся от выпада второго стражника и пронзил его шею своим копьём.       — Один! — крикнул Догго. Воин, только что убивший стражника копьём, метнулся к брусу, закрывавшему ворота. Вместе с Догго они взяли его с двух сторон и принялись поднимать. Папайрус заметил, что броня воина, который бросился на помощь его напарнику, несколько отличалась. Она была свободнее в груди. Неужели это женщина?       Папайрус развернулся, постаравшись встать как можно ближе к напарнику, чтобы его защитить. Четверо защищали двоих, открывавших ворота. Юноша окинул взглядом своих товарищей — считая его и Догго, тут были три пары. Один воин сжимал топор, прямо как у Папайруса, стоявший рядом с ним — его напарник — держал макуауитль. Последний воин, товарищ того, что сейчас помогал Догго открывать ворота, был вооружён копьём. Они встали полукругом, готовясь принять удар авактов.       Удар монстарцев задержали — те сначала замедлились, потом и вовсе почти остановились, продвигаясь лишь на несколько шагов каждую минуту. Лучники на стенах прямо над Папайрусом пускали стрелы, обстреливая армию монстарцев.       Если сейчас они удержат этот рубеж, то план Папайруса сработает. И город станет фактически беззащитен перед хлынувшей в него армией Монстарничтелина. Если же нет, они подставят под удар Снежного Волка с его войском — у ворот, ожидая действий отряда в городе, они окажутся в заподне. Что ж, погоревать Папс сможет и на том свете. Зазвучал боевой клич монстарцев, и Папайрус его поддержал, готовясь принять удар. К ним направлялись воины неприятеля. Вооружёны в основном копьями, хотя юноша видел и топоры. И у каждого второго были щиты. Свои монстарцы не смогли взять на вылазку: броня была сносной защитой, а щиты были слишком тяжёлыми, чтобы тащить их под водой. Нельзя допускать ударов — придётся бить первыми.       Папайрус выдохнул и резко вильнул в сторону. Противник по инерции прошёл мимо, и Папайрус рубанул его топором по затылку, параллельно пиная в живот второго авакта — тот рухнул на землю, выпустив своё оружие. Рядом пара воинов проделала связку, убив ещё двоих из нападавших. Копейщик принял оборонительную стойку и парировал удар врага, а затем одним точным движением вспорол ему живот. Они остановили отряд авактов.       Папайрус снова уклонился. Догго стонал где-то за спиной, приподнимая брус. Юноша уклонился от удара топором, который едва не снёс ему голову, и ударил противника коленом в грудь. Его товарищ попытался нанести рубящий удар сверху, но юноша схватил рукой древко его оружия и резким ударом снёс голову противнику. Левой рукой Папайрус схватил топор авакта — теперь он частично восполнил отсутствие Догго.       Краем глаза Папайрус заметил, что воин рядом схлестнулся с авактом. Монстарец пропустил удар, и противник со всей силы обрушил топор на оружие воина. Брызнула кровь, на землю упал макуауитль и два пальца. Монстарец успел лишь коротко вскрикнуть — другой авакт пронзил его горло копьём. Воин упал, заливая землю тёмной кровью.       Их отряд отчаянно теснили. Они потеряли ещё одного — воин с топором не успел прийти в себя после смерти напарника. Папайрус его понимал — боевая пара в армии была чем-то большим, чем простое построение. Монстарец широкими от ужаса глазами смотрел, как его напарник захлёбывается кровью, — и слишком поздно спохватился. Его ногу пронзило копьё, и воин упал на колено и закричал. Резкий удар топором — и крик оборвался.       Папайрус увернулся от ещё одного выпада, рубанул, оставив противника без руки. Крутанулся вокруг своей оси и вонзил один топор в загривок авакта, вторым парируя обрушившийся на него шквал ударов. Бездна, их жали к воротам! Копейщик сдавал позиции под натиском авактов, едва не падал. Догго и другой воин почти открыли ворота — почему так медленно?! Неужели прошло всего несколько секунд?       Ещё один удар — ещё один авакт упал замертво. Их осталось всего около дюжины. Одиннадцать — в ту же секунду копейщик вскрыл живот ещё одному противнику. Войско монстарцев, кажется, совсем перестало продвигаться вперёд. Папайрус понимал, что сейчас их всего четверо против одиннадцати. Не самый худший расклад, если только…       Какой-то авакт выскочил вперёд и отчаянно закричал. В его руке было короткое метательное копьё. Он рванул вперёд и метнул оружие. Папайрус не успел его остановить — его топор достиг шеи врага лишь секундой позже. Копьё, крутясь в воздухе, пролетело мимо юноши и вонзилось в бок копейщика, который пытался открыть ворота. Копьё застряло, пригвоздив тело монстарца к дереву. Брус с грохотом рухнул, и Догго попятился.       Всё насмарку! Папайрус взревел и яростным ударом выбил оружие из рук ещё одного противника. Догго, понимая, что сейчас он один ничего не добьётся, схватил макуауитль и присоединился к последним трём выжившим. Копейщик-монстарец повалился на землю, от его кисти к локтю тянулась тонкая рана. Папайрус парировал удар, стукнулся плечом о плечо Догго. Напарник замялся, и новый удар копья авакта пришёлся ему прямо на ступню. Догго едва не повалился, но всё же устоял. И начал прихрамывать.       Папайрус замер — девять авактов сгрудились перед ними, отрезая путь к отступлению, прижимая монстарцев к воротам. Десятый, которого ранил Папайрус, медленно поднимался, ощупывая землю в поисках своего оружия. Остальной отряд не мог пробиться через авактов. Они сломят сопротивление защитников крепости и всё же подойдут к воротам — но к тому моменту Папайрус будет уже мёртв. Их было всего трое, два из них — Догго и неизвестный копейщик — ранены. Юноша вдохнул, наполняя лёгкие запахом крови.       Может, сейчас? У него должно получиться!       Нет, кожа отказывалась бледнеть. Не сейчас. Сейчас был самый, бездна бы их побрала, подходящий момент — но нет! Придётся полагаться только на собственные силы.       Звуки битвы заглушил смех. Он был… хриплым, слабым — но таким громким! Папайрусу показалось, что, если он послушает это ещё несколько секунд, то точно оглохнет. Смех разносился над полем боя, и звон оружия и крики умирающих меркли. За спинами окруживших троицу авактов продолжалась битва — там хохота как будто не слышали. Странно — Папайрус мог бы поклясться, что услышал бы этот душераздирающий смех даже в Монстарничтелине.       Смеялся Догго. Каркающе, слабо, хрипло — но продолжал заливаться хохотом. Он внимательным взглядом осматривал каждого из десяти противников. Зрачки Догго сузились, из приоткрытого рта стекала струйка кровавой слюны.Волчьей шкуры на нём не было — воин оставил её в лагере перед погружением, — но сейчас Догго был похож на волка сильнее, чем когда-либо. Голодного и бешеного волка. И зверь что-то видел в глазах окружавших его людей. Они загнали Догго в угол — и сейчас об этом пожалеют.       Папайрус улыбнулся — улыбка вышла фальшивой. Догго внушал страх. В голове вспыхнули его слова — он сказал их юноше, когда тот только-только стал его напарником. Папайрус запомнил их и время от времени повторял в голове, проверяя, не забыл ли.       «Ты ещё выйдешь против превосходящего войска — обязательно выйдешь, поверь старому воину. Возможно, ты будешь стоять один против целого войска. Запомни вот что: неважно, насколько силён противник и насколько слаб ты. Уцепись за их слабость, а она есть у любого! Не нужно быть сильнее врага — заставь его поверить, что ты сильнее. Если он испугается — дрогнет, если дрогнет — побежит. Заставь его бояться — и выйдешь победителем».       Авактам было что терять. Они держали свой последний оплот, самое сердце своего молодого государства. За их спинами — дома с жёнами и детьми. За их спинами — их дом, который собираются разорить. Враг у ворот, монстарцев во много раз больше, и они уже в самом Авакталине. Словно яд, который вместе с адреналином быстро разнёсся по венам к самому сердцу. Авакты не были готовы. Они теряли позиции. Они проигрывали битву за собственный дом.       Защитники города были в ужасе. Теперь и Папайрус увидел плещущийся в их глазах страх. Вместе олени могли забить волка — но это была незначительная победа. Когда придёт вся стая, от стада не останется и обглоданных костей.       Папайрус был хищником. Догго был хищником. Раненый копейщик был хищником. И они голодными глазами смотрели на трясущуюся перед ними дичь.       Догго взревел и поднял макуауитль. Гром битвы разорвал протяжный боевой клич, и с ужасным стуком оружие воина ударило по земле. Авакты задрожали. Передние попятились и упёрлись спинами в товарищей. Кто-то, заворожено глядя на Догго, выпустил оружие, и оно с тихим стуком упало.       Папайрус слышал, как кровь пульсирует в ушах. Сердце билось в груди, отчаянно пытаясь сломать рёбра. Время, поддаваясь юноше, замедлилось. Воин широко распахнул глаза и задержал дыхание. Перед ним стояло десять авактов - десять испуганных зверей. Его жертва. Его добыча. Воин-копейщик медленно поднялся, опираясь на своё оружие, и приготовился напасть. Теперь он тоже разглядел ужас в глазах напавших.       Догго стоял у ворот. Он откроет их — пускай и в одиночку. Папайрус и копейщик защитят его.       Взревев, они оба бросились вперёд.       Папайрус проскочил через строй воинов, взмахнув топорами, и срубил голову одному авакту. Тот рухнул. Юноша оказался за спинами противников, те начали неуклюже разворачиваться, и он всадил топоры между лопаток врагу. Увернулся от удара топором, отрубил правую кисть противнику и пинком опрокинул его. Отступил, уходя от колющего удара, и упёрся спиной в спину копейщика-монстарца.       Тот бешеными глазами озирался, держа перед собой копьё. Папайрус успел заметить — у ног копейщика валялось ещё два трупа. Они убрали уже пятерых, осталось ещё столько же.       Авакт нанёс удар топором — копейщик поставил копьё горизонтально, защищаясь. Дерево треснуло, древко разломилось на две части, но рука авакта дрогнула. Топор лишь едва задел грудь копейщика, оставив неровный порез. Воин взревел и со всей силы ударил противника острым концом сломанного копья, всадив его в живот авакта. Второй частью он ударил по горлу подоспевшего на выручку товарищу воина, и тот рухнул на землю, задыхаясь. Ещё один удар — и он уже затих.       Папайрус присел, уходя от выпада противника, и резким ударом снизу разрубил его голову надвое. Прошмыгнул под падающим телом и подсёк ноги другого авакта. Тот повалился на землю, попытался подняться — юноша обрушил ему на затылок свой топор. Папайрус оставил оружие в теле и резко обернулся — он услышал, что последний противник приближается. Копьё неслось прямо к животу юноши, Папайрус вскинул топор, пытаясь защититься.       Мимо пролетел нож. Он вылетел откуда-то справа, разрезая воздух, и вонзился в висок авакта. Тот рухнул на землю к ногам Папайруса, уронив копьё. Юноша через плечо взглянул на копейщика, который стоял с протянутой вперёд рукой и тяжело дышал. Это он метнул нож и спас Папайруса.       Все десять противников были мертвы. Они лежали на земле вместе с некоторыми авактами, убитыми ранее — и двумя моснтарцами. К дереву всё ещё был пригвождён напарник копейщика, спасшего Папайруса.       С громким треском брус рухнул на землю, и Догго, хромая, метнулся в сторону. Копейщик-монстарец толкнул Папайруса, и они оба остановились на обочине дороги, в узком переулке, который едва вмещал из обоих.       Ворота распахнулись. Они не выдержали, подобно старой плотине, которая в один момент рухнула, позволяя воде устремиться в долину и затопить деревню со всеми её жителями - и разрушительной, взбешённой рекой были Монстарцы. Они ворвались в город, сметая всё на своём пути. Снежный Волк вновь подул в раковину, входя в город. Армия монстарцев бросилась вперёд, раскидывая остатки сил авактов и прорываясь к отряду. Они слились, объединившись в одну армию, и принялись бить и колоть с удвоенной силой.       Папайрус застыл, прижатый к стене дома копейщиком. Он смотрел на последнего выжившего авакта у ворот — того, которому юноша отрубил руку. Тот взглянул на своего врага и что-то прошептал одними губами. Поднялся на колени.       Ворвавшаяся в город сила опрокинула его. Он рухнул на землю, закричав и прижав к груди окровавленный обрубок. Его крик потонул в топоте ног и песне оружия, ударявшегося о плоть и дерево. Папайрус смотрел, как монстарцы бегут прямо по его ещё извивающемуся телу. Совсем скоро он перестал содрогаться, а по земле растеклась лужа багровой крови.       Монстарцы рвались вперёд. Крики стали громче, авакты попятились, многие побежали, надеясь на спасение. Единственный выход — ворота, — был занят нападавшими. Авакты оказались в ловушке стен, призванных их защищать.       Одна боевая пара остановилась у ворот, помогая хромающему Догго. Копейщик, до того прижимавший Папса к стене, рванул к воротам. Его глаза были устремлены к погибшему напарнику.       Папайрус поморщился и отвёл взгляд. Сейчас ему никто уже не поможет — нужно оставить воина наедине со своим горем. Юноша подошёл к Догго.       — Я в порядке, парень, в порядке, — сказал воин, улыбнувшись. — Не стой столбом! Битва только началась!       Папайрус медленно кивнул и развернулся. Войска монстарцев, окончательно смяв авактов и обратив их в бегство, забегали в дома. Вдохнув, юноша устремился следом. Началась самая приятная и в то же время ужасающая часть осады — грабёж. Будь это обычная осада, Снежный Волк просто взял бы храм и засел в городе, ожидая послания от императора. Но не сейчас — Азгор был оскорблён. После этой атаки Авакталин перестанет существовать. Монстарцы заберут, что могут: снарядят обозы, запрягут, пускай, военнопленных. Кто-то должен тащить награбленное. Они выйдут из подожжённого города и будут наблюдать, как столица уже погибшей империи превращается в пепел. Здесь построят новый город — уже позднее. Чтобы что-то создать, нужно сначала что-то уничтожить.       Папайрус ворвался в двухэтажный дом — судя по всему, дом аристократа. Авакталин был богатым городом — не таким, как Монстарничтелин, но всё равно являлся достойной добычей. Богатеи здесь жили в двухэтажных домах ближе к центру города.       Ударом ноги юноша выбил дверь, и та повалилась на дорогой ковёр. Папайрус оглянул помещение. Свет был приглушён, лишь в дальнем углу горела лучина. Если хозяин сейчас не погибал у ступеней храма, значит, он ещё здесь. Нужно быть осторожнее. Папайрус медленно ступил внутрь, оглядывая возможную добычу.       С пронзительным визгом что-то вылетело из-за угла. Папайрус отшатнулся — блестящий клинок полоснул по воздуху совсем рядом с его лицом. Тонкие смуглые руки, сжимавшие кинжал, снова нанесли удар, и Папайрус отступил к стене. Бросив один из топоров на землю, он перехватил руку убийцы за запястье.       На него смотрела низкорослая женщина, почти на две головы ниже юноши. Её растрёпанные волосы струились по плечам и спине, дорогое платье было помято, на лице застыл почти безумный оскал. Голубые глаза смотрели на Папайруса с ужасом и ненавистью. Похоже, женщина-аристократка. Отчаянно пытается защититься.       — Стой смирно! — рыкнул Папайрус и сжал запястье женщины так сильно, что она застонала и выронила кинжал.       — Убирайся! Чудовище! — взвизгнула она. Женщина подняла вторую руку и с несвойственной женщине её положения прытью метнулась к самому Папайрусу.       Лицо пронзила острая боль. Длинные ногти аристократки впились в лоб юноши и поползли ниже. Она как будто пыталась голыми руками вскрыть его череп. Папайрус зажмурился, пытаясь оторвать от себя женщину. Та, словно дикая кошка, продолжала царапать воина, тщетно пытаясь защититься. Её ногти оставляли глубокие борозды на коже. Окровавленная рука с огромным усилием переползла со лба на бровь, прошлась по веку и оторвалась где-то на щеке. Левая сторона лица Папайруса была залита кровью к тому моменту, как он смог оторвать женщину от себя. Глаз и щёку саднило, лицо юноши исказил оскал.       Зарычав, Папайрус второй рукой схватил женщину за горло и сдавил пальцами. Она всхлипнула, вцепилась руками в кисть Папайруса, царапая её и пытаясь разжать. Юноша чуть ослабил хватку, осматривая женщину.       Когда-то она была красивой, даже очень. Но время взяло своё — в чёрных, как смоль, волосах появилась седина, лицо исказили морщины, руки одряхлели. Она была величественной. В волосы были вплетены самоцветы, в ушах блестели золотые серьги, нефритовое ожерелье било по вздымавшейся и опускающейся груди, когда женщина хватала ртом воздух.       Она разинула рот, отчаянно пытаясь вдохнуть, ноги бились в воздухе, руки вцепились в кисть Папайруса. Юноша второй рукой сорвал ожерелье с шеи женщины, вырвал серьги из ушей и не глядя положил драгоценности в сумку на поясе.       — Ты… монстр!.. — прохрипела задыхающаяся женщина. Её окровавленные ногти вонзались в кожу воина.       Папайрус зарычал и со всей силы кинул женщину вперёд. Аристократка ударилась спиной о стену. Послышался влажный хруст, изо рта женщины вылетело несколько капель крови. Она опустилась на пол и повалилась, словно сломанная кукла. Раздался приглушённый, хриплый скулёж. Всего через несколько секунд женщина затихла. Похоже, Папайрус сломал ей позвоночник.       Он прошёл мимо трупа в соседнюю комнату. Распахнул стоящий у стены сундук, и глаза Папайруса загорелись жадностью. Внутри были серебряные украшения, нефритовые ожерелья, лабреттки и серьги. Но его внимание привлёк кинжал, лежавший почти в самом центре. Не обсидиановый, из какого-то другого металла. Чуть изогнутый, подобный тем, какими пользовались шпионы Азгора. Он был острым — юноша провёл большим пальцем по лезвию, и на коже выступила кровь. Рукоять была деревянной, расписанной красивейшими узорами. В металлическое навершие был инкрустирован жёлтый самоцвет, вниз тянулась красная кисточка. Папайрус взял клинок — тот был мал для его руки, но юноша не обратил внимания на неудобство. Он покрутил оружие в руках, взял обратным хватом, резанул по воздуху. Восхитительно! Юноша осмотрел собственное отражение в лезвии.       Презрительно хмыкнул и, взяв какую-то тряпицу, протёр лицо. Ткань пропиталась кровью. Убрав кинжал за пояс, Папайрус взял с низкого стола серебряное зеркало и осмотрел себя. Четыре неглубокие борозды пересекали его левое веко, но, похоже, до глаза не добрались — видел он не то чтобы плохо. Терпимо. Небольшая плата за то, что он получил.       Юноша положил всё, что сумел, в сумку на поясе, остальное оставил в сундуке. Поднял — тот оказался не таким тяжёлым, как он думал, но всё же был увесистым. Папайрус вытащил награбленное из комнаты и пошёл к выходу, минуя тело женщины. Подумал — поставил сундук, свернул ковёр (благо, тот был небольшим) и засунул его в сундук. Ковёр был пёстрым — должно быть, стоил целое состояние.       Папайрус вышел из ограбленного дома с состоянием, благодаря которому обычный крестьянин мог прожить почти год, вообще не работая. Вокруг из других домов выходили его боевые товарищи — кто с более, а кто и с менее богатой добычей. Это не имело значения. У всех были одинаковые поясные сумки — а взять себе воин мог лишь столько, сколько в неё помещалось. Всё остальное сложат в одном месте и потом распределят между воинами. Чем больше солдат под твоим началом, тем больше ты получаешь, чтобы быть в состоянии наделить каждого из своих воинов заслуженными трофеями. Отличись на войне — и твоя награда может удвоиться. Папайрус улыбнулся, осознавая, что его тактика сработала. Снежный Волк это запомнил, и юноша уж точно не получит столько же, сколько и его товарищи. В этом штурме они потеряли очень мало людей.       Монстарцы замерли, когда раздался новый звук раковины. Они остановились, опуская награбленное на землю, не смотря на пленников и ещё трепыхавшихся врагов. Папайрус взглянул наверх, на самую вершину ступенчатого храма, которая, казалось, пронзала сами небеса. Монстарцы и авакты, все как один взглянули на самую вершину.       Там показалась окровавленная фигура. Смятая белая шерсть окрасилась в розвый от пролитой крови, пёстрая броня смялась, в ней торчало несколько обломанных стрел. Вождь поднял меч — он был единственным воином в армии, кто имел право его носить. Его алый плащ был почти разорван, лишь лохмотья выглядывали из-под белой волчьей шкуры.       Авакты не верили своим глазам, а монстарцы были восхищены. Снежный Волк вошёл туда с некоторыми людьми из своей свиты — и вышел один. Император авактов, пусть и был недальновидным безумцем, но драться умел — и очень хорошо. Похоже, битва была кровавая. Но если вождь сейчас стоит здесь, значит…       Снежный Волк бросил что-то вперёд — что-то золотое. Оно покатилось по ступеням храма, разбрызгивая кровь. Папайрус не мог разглядеть, чем это было, — юноша мог бы поклясться, что никто бы не смог. Но как только кровавое золото упало на землю перед храмом, напряжённую тишину разорвали крики. Авакты падали на колени, закрывая лица руками; те, кого уже успели взять в плен, заголосили и заревели, глядя на осквернение их святыни. А Папайрус вместе с другими завоевателями разразился победными криками. Не осталось сомнений — это была голова императора Авакталина в его золотой короне. Теперь император мёртв, храм осквернён. Теперь Авакталин — часть империи Монстарничтелина.              

***

             Папайрус сидел около общего костра, смеясь над очередной шуткой, которую выкрикнул кто-то из толпы. Его поддержал общий смех, кто-то хлопнул по колену, кто-то несильно ткнул шутника кулаком по плечу. Папайрус наклонил свою глиняную чашу и сделал крупный глоток атолли*, в которую предусмотрительно добавил немного перца чили. Приправа жгла, но жидкая каша почти полностью подавляла остроту, оставляя лишь своеобразный привкус. Папайрусу нравилось. Он поставил чашу на землю перед собой, закусил тортильей*с бобами и каким-то чёрным соусом. Юноша точно не помнил, что это был за соус, но запомнил — больше его не добавлять. Тортилья стала слишком сладкой.       Но не самая лучшая пища не могла заставить Папайруса перестать улыбаться. Город был взят в рекордно короткие сроки — они ушли оттуда почти два дня назад. Некоторые воины говорили, что до сих пор чувствуют запах гари и видят перед глазами белый пепел. Папайрус ничего такого не видел и не чувствовал — он просто был рад вернуться. Незнакомые земли остались позади — скоро они вернуться в Монстарничтелин.       Догго сидел рядом. Травники обработали его ногу антисептиком, перевязали. Сказали, что будет прихрамывать ещё пару месяцев, но могло быть и хуже. Копьё не задело ничего важного, поэтому совсем скоро Догго снова сможет встать в строй.       Но напарник был мрачен. Папайрус заметил это — его бывалого весёлого настроя как не бывало. Похоже, что-то сильно беспокоило бывалого воина. Он всё чаще смотрел на костёр, размышляя о чём-то.       Вот и сейчас — Догго сидел рядом с Папайрусом, глядя на тянущиеся к небу языки пламени. В его глазах отражались сполохи, он почти не моргал. Папайрус напрягся — и напарник это почувствовал.       — Не бойся, парень, — произнёс он, тяжело вздыхая. — Такое бывает.       — Какое «такое»? — не понял Папайрус. Юноша пододвинулся ближе.       — Ну… такое! — Догго развёл руками. — Ты знаешь — когда приходится делать выбор.       — Наверно? — Папайрус невольно проследил за взглядом напарника. Что же он пытался разглядеть в этом пламени?       Они сидели в молчании. Юноша поёжился — несмотря на жар костра, ему вдруг стало очень холодно. Догго явно не спешил рассказывать о том, что же за выбор ему пришлось сделать. Папайрус терпеливо ждал.       — Знаешь, очень забавно сегодня вышло, — наконец сказал Догго. — Забавно и глупо. Помнишь, я тогда стоял у ворот, проклиная свою ногу, и орал на окруживших нас авактов? Они тряслись от ужаса. И я трясся вместе с ними.       Папайрус не понимал, что воин пытался ему сказать, но ему не нравилось, куда шёл этот разговор.       — Ещё и проклятая нога!.. — Догго горько усмехнулся. — Раньше я бы и внимания не обратил, а теперь — вот оно что… — Он снова помрачнел. — Всему своё время. Всему своё время, Папс.       — Да о чём ты, чтоб тебя?! — не выдержал Папайрус. Он глядел на напарника, прожигая его взглядом.       Вместо ответа Догго стянул с головы кожаный шлем. Его волосы заструились по плечам и спине — они доходили ему примерно до лопаток. В них серебрилась седина. Седина — уже? Нет, нет, должно быть какое-то объяснение! Догго ведь всего лишь… Папайрус вздрогнул. Он вдруг осознал, что не знает, сколько лет его напарнику. Неужели Догго действительно старик?       — Всему своё время, Папс, и моё заканчивается. — В голосе воина не было ни капли горечи. Просто некоторое удивление, как будто он до сих пор не до конца осознал то, что только что сказал. — Кому нужны старики в армии? Разве что… Бездна, я не собираюсь превращаться в Герсона, знаешь ли!       Папайрус не понял, что это значило. Должен был понять — но не смог.       — Так что, да, это мой последний поход, дружище. — Догго похлопал юношу по плечу. — Вернусь в Монстарничтелин и буду потчевать на лаврах былой славы. Должно быть, неплохо просыпаться каждый день не вместе с солнцем, а по вечерам — потягивать пенну… — Воин кивнул. — Да, наверное, интересный жизненный опыт.       Папайрус уронил голову на грудь и исподлобья взглянул на пламя костра. Оно как будто стало ниже, дым начал стелиться по земле. Огонь тоже прислушался к неизбежному, но всё же неожиданному разговору. Папайрус точно не был готов.       — К чему я этот разговор веду. — Воин кивнул куда-то в сторону. Папайрус нехотя поднял глаза.       В отдалении от всех, на стволе поваленного дерева сидел копейщик. Тот самый копейщик, который вместе с Папайрусом и Догго защищал ворота во время штурма. Тот самый, чью напарницу убили. Да, его боевым партнёром действительно была женщина. Она погибла почти сразу, когда копьё пробило лёгкие. Папайрус поспрашивал у товарищей: погибшую воительницу звали Догаресса, её напарника — Догами. Слухов о них не было, но все точно знали, что они были готовы обвенчаться. Это не поощрялось, но…       — Скоро я уйду, — объяснил Догго. — Это будет мой последний урок тебе. Твой напарник — твой щит, ты — его копьё. Вы больше, чем просто друзья. Больше, возможно, чем семья.       Догго замолчал. А испытывал ли сам воин к Папайрусу такую привязанность, о которой говорил? Юноша никогда об этом не задумывался.       А он сам?       Да. Да, несомненно!       — Скоро уже тебе дадут в напарники какого-нибудь пятнадцатилетнего юнца, рвущегося в бой. Ну, я был старше, когда мне всучили тебя, — беззлобно заметил Догго. — Ты должен знать, что и как делать. Направь его, медленно и осторожно. Он полагается на тебя, помни это.       Воин говорил так, будто Папайрусу уже представили его нового напарника, и юноша пришёл за советом. Всё это будет ещё так нескоро! Впрочем, уход Догго, как казалось Папсу, тоже должен был произойти ещё хотя бы через пару лет.       — Лядащие дети… — Догго хохотнул. — Рано или поздно он станет сильнее и ловчее тебя. Ты у нас самый молодой алый плащ в армии, верно?       — Пока ещё нет, — уточнил Папайрус. Всё уже было решено, он знал, но официальная церемония ещё не прошла.       — Ну так вот — не думай, что это надолго. Под твоим началом какой-нибудь лоботряс получит свой алый плащ уже в девятнадцать. Тебе сколько, напомни?       — Двадцать три, — нехотя признал Папайрус. Обидно было признавать, что в свои пятнадцать он только-только переступил порог военной школы, хотя другие мальчишки к тому времени уже умели драться.       — Ну вот, жди, что тебя обгонят очень и очень скоро! — Догго хохотнул.       — Так значит… всё? — спросил Папайрус. Где-то в нём ещё теплилась надежда.       — Дай хоть домой вернуться, Папс! — Воин вздохнул и вновь посмотрел на костёр. Искры уносились ветром в небо. Они правда превращались в звёзды? Папайрус не знал.       Папс снова взглянул на Догами. Тот зажмурился и прижал шлем Догарессы к своему лбу. На землю падали слёзы, поблескивая в свете костра. Папайрус смотрел на скорбящего воина, понимая, что не хочет того же. Смешанные чувства. Что он может сделать? Ничего. Догами нужно было дать справиться самому.       Папайрус выдохнул. Похоже, Догго уже принял решение — и отступать не намерен. Он ничего с этим не поделает. Герсон… Юноша не знал, кто это, но, похоже, у Догго был пунктик насчёт этого. Нужно было дать ему уйти с достоинством.       — Было честью служить с тобой, — прошептал Папайрус, глядя на костёр. Кажется, он начинал понимать.       — Мне тоже, парень. Мне тоже.              

***

      

      Звон монет и рассерженный возглас. Мужчина, слишком бледный, чтобы принять его за местного, нахмурился. Он глядел на сидящего перед ним торговца с нескрываемым раздражением. Тот отвечал ему лучезарной улыбкой. Золотой зуб сверкал в тусклом свете закатного солнца. Двое мужчин вели безмолвную дуэль, сверля друг друга взглядами.       Жаркий спор утихал и разгорался вновь, подкрепляемый тёплой пенной и отчаянными рисками. Но бледный мужчина всё никак не решал садиться на предоставленный ему стул — он явно «сражался» не на своей территории, и всё вокруг казалось ему подозрительным и достойным внимания. Его соперник же улыбался, чувствуя, что загоняет мышку в мышеловку. Этот северянин нуждался в нём куда меньше, чем он — в деньгах северянина.       — Это же грабёж! — сказал мужчина, глотнув пенны. Его щёки раскраснелись — то ли от спора, то ли от выпитого алкоголя.       Торговец же как будто пил: поднимал свой золотой кубок, некоторое время мотал им в воздухе, подносил ко рту, касался губ — но всё же ставил обратно, якобы отвлечённый очередной фразой своего возможного делового партнёра. Сейчас ему нужен был острый ум и зоркий глаз, а пенна, к сожалению, не могла обеспечить ему всего вышеперечисленного.       Речь становилась развязнее, ругань — всё более громкой. Бледный чужеземец был в рубахе из жёсткой ткани, расписанной строгими узорами. Его голову охватывала повязка, как у любого представителя севера. Пытался выделиться? Нет, северяне для этого слишком сдержанные и строгие. Возможно, просто не считал нужным переодеться во что-то, что соответствовало бы южному региону и вызывало бы больше доверия. Тоже рабочая тактика: кого выберет покупатель — проверенного земляка или путешественника из неведомых краёв? Судя по манере поведения и некоторым… физическим отличиям (Санс мог бы поклясться, что ногти его партнёра больше похожи на когти, а морда — именно морда — чуть вытянута, подобно собачьей), этот человек был эботтом. Далёкий же путь он проделал — до самого Монстарничтелина.       Что ж, если он отправился в такое путешествие, значит, что-то было ему жизненно необходимо. У Санса было достаточно своих людей на севере — кто-то пустил слух, якобы холода нынче ударили куда раньше. Северные земледелы потеряли всё, и самые предприимчивые уже перебирались ближе к югу.       — Я не могу взять меньше двух сотен монет за подобное. — Торговец знал, когда нужно начинать говорить спокойно.       — Но, Санс!..       — Что «Санс»? — Торговец улыбнулся. — Я даю тебе свой лучший товар, своё лучшее зерно, выращенное на самых сочных полях Шершета. Предоставляю, к тому же, почти дюжину рабов, чтобы тебе не пришлось тащить всё это на своём горбу. И ты ещё торгуешься?       Мужчина-эботт поник. Он неловко потёр одной своей ногой другую, изучая мокасины. Ему явно было неудобно в обуви — Санс постарался, чтобы так всё и было. Чем более чужим и неприкаянным покупатель себя чувствует, тем скорее он захочет избавиться от продавца. Если бы Санс был обычным ремесленником, то уже давно бы разорился — но у этого человека не было пути назад. Ему придётся согласиться. Вопрос времени.       — Это грабёж… — повторил эботт, уже не так уверенно. Санс почти слышал, как в его кошеле звенело чужое золото.       — Грабёж — это требовать всё то, что я предлагаю, за куда меньшую сумму. — Санс наклонился вперёд, сложив руки «домиком». — Разве я в это самое мгновенье не спасаю тебя от голодной смерти? Возможно, и всё твоё племя! Нигде ты не найдёшь дешевле, чем у меня. И что же скажут твои родные, если ты вернёшься с пустыми руками?       Санс лукавил. Говорил полуправду. Где-то недоговаривал, где-то — откровенно лгал. Всё, чтобы заключить выгодную сделку. Он говорил тихо, почти что жалел сидящего перед ним покупателя — но внутри был лишь холодный расчёт. Торговля — это кровавая бойня, что бы там Папайрус ни говорил. Иногда жизни здесь ломались так, что воинам подобная жестокость и не снилась. Но брат, разумеется, не хотел слушать.       Санс уже знал, что Авакталин взяли. Совсем скоро Папайрус вернётся.       Эботт сомневался. Торговец давил на него, подталкивая к нужному ему решению. Всего парочка рычажков — и соперник готов упасть перед тобой на колени.       До чего забавные эти северяне! Такие гордые, такие возвышенные, такие «не ходи по моей земле в своей грязной обуви!», а на деле… Стоит только погоде чуть-чуть испортиться, как они уже не знают, что предпринять. Санс в очередной раз убедился, что Азгор ведёт максимально правильную политику. Кто знает: может, когда-нибудь и это далёкое племя эботтов станет частью Монстарничтелина, а их священная гора превратится в очередной храм. Санс бы не хотел, чтобы их уничтожали. Эботты выглядели… экзотически — и это мягко говоря.       — Так что же ты решил?       Мужчина явно сомневался. Он теребил мешочек с золотом, висящий у него на боку, потом взял его и поставил на стол. Развязал шнурок, продемонстрировав деньги внутри.       — Ладно, — нехотя пробормотал северянин. — Я согласен, забирай своё проклятое золото.       — Умное решение. — Санс быстрым движением схватил мешочек с деньгами. Не обращая внимания на презрительный взгляд северянина, засунул деньги за пазуху.       — Не переживай, дружище, — хохотнул торговец. — Возможно, это был вклад в начало… ха, Золотого Века нашей империи!       — Ты просто ужасен… — пробормотал северянин, направляясь к дверям.       — Ой, ладно тебе, не будь таким гор-дым! — крикнул Санс ему вдогонку.       Дверь захлопнулась, когда эботт вышел. Торговец рассмеялся — в голове укоренилась уверенность в собственных силах. До чего же доверчивый и невинный народец эти эботты!       Хм, а он же, кажется, встречал такого. Как давно это было — лет пятнадцать назад? Нет, позже. Санс был ещё совсем пацаном. Он даже не знал тех мальчишек, с которыми они полезли в пещеру за несметными богатствами. Один из них как раз и был эботтом, наверно.       Санс откинулся на спинку стула, вспоминая. Да, хорошее было время. Тогда все эти куски пергамента и долгие разговоры казались ему до ужаса скучными. Он жаждал приключений. Вот они и полезли, и…       Торговец почувствовал, как завтрак запросился назад. Его взгляд помутился, желудок как будто перевернулся в животе. Санс захрипел, отчаянно пытаясь вырвать что-то склизкое и отвратительное из своего горла.       Всё закончилось совсем не так. Они хотели купаться в золоте — а искупались в крови.       Торговец упёрся рукой в стол и попытался встать — стул выскользнул из-под него, и Санс повалился на пол. Он хрипел, отчаянно пытался вдохнуть — лёгкие раздирало страшным кашлем. Он попытался подняться, но острая боль в боку заставила Санса снова повалиться на пол.       Он видел, как кто-то с криком исчез в огромной дыре. Его стон потонул под слоем мяса.       Санс что-то бессвязно зашептал — то ли звал на помощь, то ли пытался молиться. Он и сам не понимал. Разум заливала чернота, в которой блестели два огромных жёлтых пятна.       Два жёлтых пятна — и прямо напротив него. Порывы оглушали, зловонный ветер шипел, обдувая мальчишку. Или не ветер?.. Он не помнил. Не хотел помнить.       Ковёр под ним как будто оплетал руки и ноги, не позволяя двигаться. Санс оттолкнулся и с трудом оторвался от пола, отполз назад и упёрся спиной в стену. Потолок собственного дома давил на него. Лёгкий ветерок, шевелящий ткань на окнах, пах ядом. Тем самым ядом.       Один взмах — удар о камни — раскрошенный череп. Мальчишка смотрел и не мог поверить. Не мог бежать. Ещё кто-то повалился на землю. Нет, не человек — только его нижняя часть. Всё остальное исчезло.       Санс бежал прочь. Бежал, стоя на месте, чувствуя, как в лёгкие проникает отрава. Прихрамывал на правый бок, спотыкался, полз вперёд, полз к двери, прочь от рынка, прочь из склепа, прочь от жёлтых пятен и капающей крови. Прочь от остекленевших глаз.       Бежал. Бежал — понимал, что вырвался, — и не останавливался. До тех пор, пока не нашёл родного угла, в который и забился, рыдая.       Желудок больше не мог выдерживать. Санс, стоявший на четвереньках на полу, захрипел и проблевался. Горло саднило, голова раскалывалась, шрам на правом боку заболел вновь. Пульсирующая боль растекалась по всему телу. Рвота растекалась, уничтожая прекрасный ковёр. Санс слезящимися глазами смотрел на своё отражение в жиже, понимая, насколько жалко выглядит. Всё его тело дрожало.       Прошло несколько секунд, прежде чем торговец пришёл в себя. Он поднялся на ещё дрожащие ноги и побрёл к двери. Вышел во внутренний двор своего дома и глубоко вдохнул. Воздух снова наполнялся привычными запахами. И никакой горечи. Совсем никакой. Она не в воздухе — она в его голове.       Санс замотал головой, избавляясь от навязчивого образа. Казалось, что сцена уже ушла — но нет, ему ведь обязательно нужно было вспомнить! Идиот, придурок! Было же сказано, он же сам решил…       Торговец наконец-то решился открыть глаза. По внутренней стороне век стекали маслянистые пятна, но Санс поморгал, отгоняя их. Солнце светило ярко, но на небе начали собираться облака. Некоторые из них уже темнели. Похоже, скоро пойдёт дождь.       Нужно приказать кому-нибудь убраться. А потом уйти из дома и не возвращаться до конца дня. Санс уже насиделся в четырёх стенах — они давили.       Очищая разум, как совсем недавно очистил желудок, Санс выпрямился и направился к воротам.