Сангвинем

Глеб уже винил себя за ту же самую ошибку, за то, что наступил на одни и те же грабли. Зачем он привёл её опять в тот злосчастный зал. Бежать надо было от него подальше. Но что сделано, то сделано, уже ничего не изменить, не исправить, не вернуть. Остаётся только расплатиться и жить дальше. А плата его состояла в том, что ему приходилось вновь смотреть на её грустный задумчивый вид, печальные глаза и девушку, чей разум, казалось, в другой вселенной. Бейбарсов еле как вывел Элину из транса. Они всё ещё сидели в Зале Двух Стихий. Таня с друзьями ушли где-то полчаса назад. После их ухода она совсем не ела, только сидела, думала, смотрела перед собой и в упор никого не видела. В итоге её тарелка осталась такой же полной, как и в начале, не считая пару листьев салата и полпомидора с мизинец. Некромаг помог ей встать и решил, что ей срочно нужно на свежий воздух. Ничего не сказав ей о том, куда они пойдут, он одной рукой поддерживал её за талию, а другой держал её ладонь. Элина не заметила, как они дошли. Она всё думала, думала и больше ничего. Девушка шла, будто во сне и проснулась лишь, когда (самым волшебным способом, как она считала) оказалась на берегу. Когда её взгляд упал на ровное зеркало воды почему-то все мысли сразу оставили её. Не хотелось думать о таких мелочах, как одиночестве, страхе, злобе. Было только спокойствие и умиротворение. Вода была такой спокойной, бывали редкие небольшие волны, но нечасто (вернее всего это была заслуга гардарики, потому что вода океанов не такая спокойная). В основном сознание говорило, о гладкости поверхности, его мягкости, теплоте. Казалось, если она опустит руку в эту пелену, то дотронется не до мокрой и холодной воды. Нет, это будет гладкий, приятный на ощупь шёлк. Глядя на этот океан, казалось, что он живёт сам по себе, своим ходом, существует в своём мире, в своей вселенной. И потому ему чужды все твои проблемы, страдания, жалобы. Из-за этого ощущалось своя непригодность и малость. Но от этого не становилось грустно, а наоборот, чувствовалось, что ты находишься под надёжной защитой и покровительством матушки воды. Она будет помогать нам вечно, защищать нас вечно, любить нас вечно. Поэтому и думать хотелось о чём-то вечном, нескончаемом, таком тёплом и нежном. А волны всё ласкали её слух. Жизнь здесь никогда не останавливалась и не остановится. Она вечна. Она надёжна. Она любима. Элина не заметила, как оказалась возле воды. Она стояла на коленях. Песок вдавливался в кожу коленей и левой руки. Но было не больно, а как-то наоборот приятно. Оно причиняло физическую боль, заставляя забыть о душевной. Правая же рука находилась в двух сантиметрах от мягкого тёплого шёлка. Хотелось дотронуться, но было страшно. Страшно что-то испортить. Страшно навредить невинной шёлковой ткани. Страшно разбить это зеркало. А страшнее всего было разрушить свои надежды о том, что вода будет тёплой, мягкой, шёлковой. Она смотрела на себя в отражение. Её рука невольно дрогнула и прижалась к груди. Девушка отступила и села, поджав под себя свои ноги. Она не хотела сейчас разочаровываться в этой лазури, а предпочла надеяться на свои мысли и думать, что всё так и есть. Глеб в это время сидел рядом, он заметил, что в ней что-то изменилось. Она, конечно, не стала счастливой. Но и печаль отступила. Когда же девушка потянулась к воде, Бейбарсов немного забеспокоился, но виду не подавал, а лишь приготовился спасать её, если на то будут причины. Он не понимал, почему Элина так тянется к воде, а затем будто прячется от неё. Но некромаг чувствовал, что это помогает ей и идёт только на пользу, а потому не стоит поднимать панику. Он всё испортил, так пусть хотя бы вода залечит её раны. Он подвинулся ближе к ней, на что девушка никак не среагировала. Она думала, что одна здесь. Элина смотрел на воду, на то, как красиво она переливается на солнце. Вода была чистой красивой и использовала в основном холодные оттенки, но для на душе становилось наоборот теплее. Элина с детства любила воду. Могла купаться в море сутки напролёт. Лежать в тёплой ванне несколько часов подряд. Но больше всего любила смотреть на неё. Его спокойствие завораживало, а умиротворение буквально вливалась в душу, очищая её от скользких и гадких проблем, печалей и капризов. Бейбарсов тоже был заворожен, но не спокойствием, а девушкой, сидящей рядом. Не осознавая, что делает, он вытянул руку, чтобы дотронуться до неё, но затем резко убрал её, боясь наломать ещё больше дров. Но случайно успел коснуться её, всего кончиком указательного пальца мимолётно и незаметно. Он надеялся, что та не заметит, но это было не так. Элина вздрогнула буквально всем телом. Мурашки пробежали целым стадом. Она поспешила проверить то место, где находился локоть. Там ничего и никого не было. — Холодно? — беспокойно спросил тот. — Нет — покачала головой она. — Что случилось? — Я испугалась. После того, как это сказала девушка, испугался и Глеб. Он подумал, что она испугалась его. И поспешил проверить так ли это. — Кого? — впервые испугался некромаг. — Я испугалась, что на меня село какое-то насекомое. — невинно ответила та. И что больше всего его порадовало, так это нотки радости в её голос. «Ура! Терапия идёт ей на пользу, теперь буду знать, как её поддержать» — подумал Бейбарсов. Мысль о том, что девушка испугалась его, благополучно убежала далеко и надолго. — Ты не любишь насекомых? — недоумённо спросил тот. Он же всё-таки считал её одуванчиком, а цветы, как ему казалось, любят насекомых. — Не любить их нельзя. Они полезны. Но немного я всё же недолюбливаю их. Они используют нас, понимаешь?.. Садятся на всё, что понравится, а затем также невинно улетают, оставляя нас в одиночестве и печали. Они так не постоянны, что попользуются, а когда надоест, бросят. У Глеба не было слов, кроме этих: «Мой одуванчик». Они сидели так около часа, Элина смотрела на воду и думала, как хорошо, быть течением плыть, не смотря ни на кого и ни на что. А Бейбарсов любовался ею и ругал весь мир за то, что ей причиняют столько вреда. Первой тишину прервала девушка. — Всё это время, до твоего приезда, я сидела в своей комнате и медленно умирала. Внутри меня сидела бомба замедленного действия, которая разлагала меня. Не давала покоя. Я была готова уничтожить всех, в том числе и себя. Себя — за тот ужасный поступок, а остальных за то, что заставляли меня сидеть только в своей комнате и не разрешали выходить. Я была словно в темнице, которую построили только для меня, для самого ужасного человека в мире… А сейчас я понимаю, что это я приковала себя к той безнадёжной и горькой жизни. Я посадила себя в темницу, и я сковала себя железной проволокой. И я сама была той самой бомбой, которая раздирала меня изнутри, выкачивала жизнь. — говорила она спокойно, раскаянно, смотря всё это время на воду и слушая, как шепчут волны. Глеб в открытую смотрел на неё и просто слушал, не перебивая и не задавая вопросов. — Только сейчас я поняла, что, несмотря на все эти ужасы, я продолжаю жить. Мне очень жаль Феклищеву. Честно. Прости меня. — прося прощения у него, она мысленно извинялась перед всем Тибидохсом — Я бы с радостью помогла ей, но я не могу. Я не помню, как её освободить и поэтому буду надеяться, что Сарданапал и Медузия справятся… Я правда очень сожалею… Наверное здесь должна была прокатиться хотя бы одна слезинка, чтобы подтвердить мои слова, но она почему-то предпочла предать меня и остаться глубоко внутри. «Или они и вовсе кончились от слишком интенсивного использования, две недели слёз это всё-таки не шутка» — добавил он про себя. Его рука потянулась к её. Её ладонь была прохладной, но не холодной. Впервые за это время. — И я хотела сказать тебе «спасибо». Спасибо за всё. Без тебя я бы здесь не выжила. Элина была очень благодарна Глебу в первую очередь за то, что он умел слушать и слышать. Не перебивал, когда не надо. Не задавал лишних вопросов, когда этого не требовалось, а потому был очень хорошим собеседником. Что девушка очень ценила в нём. Он смотрел на неё, а она на него. Между их губами оставалось около пяти сантиметров. Они замерли. Её губы так притягательно и заманчиво дразнили Глеба. Он уже подался вперёд, … но вместо того чтобы соприкоснуться с её губами. Он с лицом потонул в её волосах. Это Элина положила свою правую сторону лица на его левое плечо. Ей было так тепло, так хорошо. Она ощущала его тепло, дыхание, прикосновения каждой клеточкой своего тела. Что-то тёплое, нежное, маняще сладкое разливалось по её телу. К её удивлению от него не пахло ни смертью, ни тьмой. Пахло морем, каким-то солёным, свежим, бодрящим. Её волосы приятно щекотали его лицо. Так заботливо, так нежно. Эти каштановые легкие вьющиеся пряди были такими мягкими и шелковистыми, как хохолки из простых шероховатых волосков белого цвета у одуванчиков. И пахло от неё летом, травой, одуванчиками. Рядом с ней ему становилось так легко, беззаботно и свободно, она будто переваливала половину груза некромагии Глеба и всех его проблем на свои хрупкие плечи. Его руки держали её за талию. Пальцами сквозь сарафан чувствовали прогиб на её спине в области позвоночника. Следующий час Бейбарсов лежал на песке, облокотившись на лежащее неподалёку бревно, и держал в своих объятиях Элину, устроившуюся возле него и положившую свою голову на его грудь. — Где ты был — обиженно спросила девушка. — Не поверишь, — сказал Глеб. Ей было неохота открывать глаза, но она была готова поклясться, что он снова ухмыляется. — Мы искали твою школу. — Как это, мою школу? — не поняла Элина, но глаза всё равно не открыла. — Мы вшестером всю Россию вдоль и поперёк обыскали. Нет школы, куда академик хочет тебя пристроить. — А в библиотеке смотрели что-нибудь о ней? — напряжённо спросила та. — Да, конечно. Там что-то есть про школу, но где она не говориться. — М-м, ясно — задумчиво произнесла девушка. До самого ужина они не сдвинулись с места. Лишь когда пришла пора, Глебу уходить, он прервал их тишину. Честно говоря, в последнее время между ними часто была тишина. Но это не мешало ни ему, ни ей, а даже наоборот помогала. — Одуванчик, — прошептал он ей. — М? — не открывая глаз, спросила она. — Пора на ужин. — также тихо сказал он. Та привстала, давая ему встать, а затем встала и сама. — Пойдёшь со мной? — спросил некромаг. Та лишь покачала головой и пошла ближе к воде, далее села, положив подбородок на колени и обняв свои ноги руками. — Обязательно поешь — заботливо сказал Глеб. — Угу. — пообещала девушка. Вечерело. День спешил закончиться и уступить место ночи. Солнце потихоньку сползало за горизонт. Всё буквально загоралось пышным пламенем, лишь маленький луч коснётся. Облака уже догорали, не ища надежды спрятаться от палящего солнца. Море же, хоть и не горит, потому что в силах остановить пожар, но как послушное зеркало отражает на себе все краски. И от того становится ещё теплее на душе от этих оттенков розового, фиолетового, оранжевого и, конечно, красного. По ровной глади проходит ярко-жёлтая дорожка, приглашающая уйти в другой мир вслед за солнцем. Последние солнечные лучи вместе с тёплым ветерком ласкали лицо Элины. Казалось, девушка горит изнутри вместе с облаками. Теперь она точно была похожа на жёлтый одуванчик, так как и волосы окрасились в золотистый цвет. Её глаза были закрыты. Она поистине наслаждалась этим моментом. Жила только этим мигом. Всё это время Бейбарсов смотрел на неё. Хоть он и рисовал только карандашом. Эту картину некромаг пообещал себе нарисовать красками, чтобы передать всю красоту её (красоту природы или девушки решайте сами).