Дикая любовь

Джек: Такое ощущение, что уже так много времени прошло, как это случилось… Иногда мне кажется, что прошел год или два. А прошло всего десять дней. Наверно, так кажется потому, что все так резко изменилось, и теперь вся прошлая жизнь кажется далекой и нереальной. Как сон. Хотя на сон больше походит то, что происходит теперь. Я все еще в глубине души надеюсь, что я однажды проснусь, и все будет, как раньше. И не будет этих бесконечных расспросов. Да что там, просто допросов. Сначала в полиции, потом дома, потом… Хорошо хоть репортеров ко мне пока не подпускают. Как будто им и так мало сенсации, как будто я могу добавить что-то новое, более интересное к тому, что уже известно. Но мне нечего рассказать Полицию интересуют три вещи, три вопроса, которые мне все время задают: почему я в тот вечер так рано ушел, почему не пошел сразу домой и почему отключил телефон. Как будто это имеет какое-то значение! Но больше я все равно ничего не могу рассказать. Меня там даже не было. Я ничего не знаю. Какая разница, знаю или нет, ведь есть показания Джейдена, очень точные и последовательные, и есть показания Ави, более сбивчивые и путанные, но с показаниями Джейдена они, в общем-то, совпадают. Правда, есть момент, когда Джейден начинает сбиваться, но это просто потому, что ему трудно об этом говорить. А кому на его месте было бы легко? И есть еще показания Джереми и Лилии, которые косвенно все подтверждают... Что изменится от того, что я расскажу, почему именно тогда ушел и почему выключил телефон? И все равно меня об этом спрашивают снова и снова. Как будто надеются, что я скажу что-то новое. Что я, наконец, скажу правду. Вот этого они и ждут, на это и рассчитывают. Что хоть кто-то из нас проговорится. Они просто этого хотят или догадываются о том, что есть кое-что, о чем мы все молчим? Не сговариваясь, не обсуждая это заранее между собой. Это когда нас спрашивают, было ли что-то до того, как все случилось. До той ночи. И тогда мы все говорим – нет. Нет, не было. Ни каких-то особых конфликтов, или ссор, или каких-то ненормальностей в отношениях, нет, не было. Ничего, кроме обычных дружеских перепалок. О том, что было на самом деле никто не рассказывает, ни я, ни Джейден, ни Джереми, ни София… Хотя София вообще ничего не рассказывает. И, наверно, не скоро сможет кому-то хоть что-то рассказать. Она до сих пор в клинике в состоянии близком к кататоническому ступору. Я не очень хорошо понимаю, что это значит, но в общем к ней до сих пор никого не пускают. Но могу поспорить, она тоже не расскажет. *** Я лично излагаю довольно связную версию. Что в тот вечер я ушел из кафе раньше всех просто потому, что почувствовал себя неважно, да и настроения как-то не было там оставаться. Наверно, выпил лишнего. Хотя я вообще-то не пью, но в тот вечер так получилось. На самом-то деле я в тот вечер вообще не пил, но эта причина была самой убедительной. Дома считалось, что я не употребляю алкоголь, и, кстати, это было почти правдой. Почти. Да ладно, что такого? Да, я знаю, что мне это пока нельзя, но все подростки пьют, серьезно, не пить после четырнадцати это все равно, что оставаться девственником после семнадцати – ни разу не круто. И к тому же я подозревал, что если бы я и в самом деле напился, в этот раз меня бы за это ругать не стали. А потом я не пошел ни домой, ни к своей девушке, ни куда-то еще, где бы меня стали искать в первую очередь, а пошел к одному своему приятелю, о котором сразу никто и не подумал. Почему именно к нему? Да так просто. Почему нет? И просидел у него всю ночь. Труднее всего было объяснить, почему я вырубил телефон, но я и тут держался и продолжал валить все на плохое самочувствие и состояние опьянения. Ну, перебрал немного, подумаешь, много ли в моем возрасте и при моей комплекции надо? Просто неохота было ни с кем говорить. Объясняться... И вообще я решил прогулять на следующий день школу, о чем родителям, конечно, сообщать не хотелось. Похмелье и все такое. Школу я на следующий день и в самом деле прогулял, но совсем по другой причине. Уважительной. Когда, проснувшись утром, я все-таки включил телефон, он просто ломился от непрочитанных смс и непринятых вызовов, в первую очередь, конечно, от мамы. И меня это удивило, я ведь, кажется, заранее предупредил, что могу не прийти ночевать, что, скорее всего, останусь на ночь у Финна, я был уверен, что в любом случае он меня прикроет. Откуда же я знал, что прикрывать окажется некому. Я перезвонил маме, чтобы узнать, какого черта она мне так названивает. Она взяла трубку со второго гудка. И первые несколько минут только плакала и повторяла: «Сыночек, сыночек»… А потом я узнал, что меня всю ночь разыскивала полиция. Мне было велено сказать адрес, оставаться на месте и ждать пока за мной приедут. Вот и все. *** Больше мне нечего было добавить. Потому что в сущности именно так все и было. Так, да не так. И я не потому ушел, что плохо себя почувствовал. Ушел… Потому что ушел. Достало все. Все эти недомолвки, косые взгляды, взаимные упреки, разборки… Не хотел я больше никого видеть. Даже Финна, уж очень глупо он себя вел. Хотя я по-прежнему был готов поддерживать его во всем. До конца. И я не отпираюсь, что если мы в чем-то виноваты… Во всем, в чем виноваты, то оба. Просто тогда я решил взять небольшой тайм-аут. И особенно я в тот вечер не хотел видеть Уайатта с его дурацким высокомерием. Наверно, тогда я хотел вообще больше никогда его не увидеть… Нет, не хотел. Не этого. Не мог я на самом деле такого хотеть. Просто не хотелось больше об всем этом думать, переживать, объяснять кому-то… Поэтому я и не пошел ни домой, ни к Элли, ушел ночевать к тому своему приятелю, который был не очень в курсе наших дел и не очень интересовался. И не стал бы ни о чем расспрашивать. Вот потому и телефон отключил. Чтобы никто из друзей не позвонил мне. Потому что я злился, зверски злился на них, на всех, и не с кем не хотел говорить. И вроде бы… Это все так просто. И почти то же самое. Так почему я не могу об этом никому рассказать? Потому что тогда придется рассказывать и про все остальное. А этого нельзя. И я просто не хочу. Во-первых… Во-первых потому, что это никого, кроме нас, не касается. Ни полиции, ни прессы, ни общественности, ни фанатов, ни даже наших родителей. Во-вторых… Есть еще одна причина. Очень важная. *** - Кажется, они мне не верят, - сказал Джейден на днях. И больше ничего не добавил. Но и так все было ясно. Не верят, потому что не хотят верить. Потому что поверить - это значит, по-настоящему начать что-то делать. А это неудобно и хлопотно. И полиции проще придумать какую-то свою версию случившегося. Как будто на самом деле ничего такого не было, а просто… Просто мы сами виноваты, и теперь придумываем все это, чтобы переложить ответственность на других. А им, полицейским, хочется переложить ответственность на нас. Ведь мы подростки, что с нас взять. С нами и не такое бывает. Обычные подростковые проблемы. Да, как всегда. Вот интересно, когда у тебя на самом деле проблемы, и ты приходишь к ним, к взрослым и опытным, за советом... Где они все? Они просто отмахиваются и пожимают плечами. И говорят что-то вроде: ерунда, мне бы твои трудности. Это все само пройдет, рассосется, через пару недель ты об этом забудешь. Так что не мешай старшим заниматься действительно взрослыми серьезными делами. Ничего с тобой не случится. Да. Так всегда бывает. Даже самые близкие и родные отмахиваются от такого, с чем не понятно, как справиться. То есть тебе охотно помогут, когда у тебя плохие оценки в школе, например, или заболела собака, или если ты разбил колено, упав со скейтборда. Это такие простые и понятные детские проблемы, с ними взрослые знают, как разобраться, и охотно придут на помощь. Но если что-то по-настоящему серьезное… То, с чем они не могут сразу справиться, от этого они отмахнутся. И скажут: обычные подростковые проблемы. Пройдет. Ничего не случится. И обычно они правы, обычно проходит. Но иногда случается. Вот как сейчас. И с этим уже ничего нельзя поделать. Думаете, тогда они признают свои ошибки, извинятся, скажут: ах, как ужасно, если бы мы вас сразу послушали! Черта с два. Они, конечно, поужасаются, поплачут, а потом снова скажут то же самое: они ведь подростки! Чего от них еще ждать! Не знаю, чего от нас ждать, но знаю, чего именно от них ждать не стоит – помощи и понимания. Или даже просто того, что нам поверят. Даже просто того, что выслушают до конца. Да стоит кому-то из нас хоть рот открыть, чтобы рассказать, как это было на самом деле, они тут же перебьют и заявят, что так они и знали заранее! Мы сами во всем виноваты! И уже ничего нельзя будет доказать. Вот почему мы все молчим и будем молчать и дальше. *** Но иногда это так трудно. Почти невыносимо. Так хочется выговориться, объяснить все кому-нибудь, облегчить душу… Как это называлось раньше? Исповедоваться. К тому же есть один человек, которому я действительно хочу рассказать всю правду. Кто должен знать. Имеет право. Мы видимся каждый день, но я так до сих пор и не решился. Каждый день после того, как мама забирает меня из школы. Да, теперь меня снова возят в школу и привозят обратно, как маленького мальчика, и я даже не возражаю и не возмущаюсь по этому поводу. Наверно, потому, что сейчас мне на самом деле хотелось бы стать очень маленьким, ни о чем не заботиться и ни за что не отвечать. На обратном пути мы заезжаем еще в одно место. В школу для девочек с художественным уклоном. Чтобы забрать Изабелл, сестру Уайатта, и отвезти домой. Мама так хочет быть хоть чем-то полезной Олеффам, хоть чем-то помочь. Кажется, ей неловко за свою радость от того, что хотя бы со мной все в порядке, и она чувствует себя немного виноватой. Потому она и забирает Изабелл каждый день из школы, пока ее собственным родителям немного не до этого. Свою вторую дочь, самую младшую, они отправили к родственникам в Чикаго, подальше от этого всего, но Изабелл уезжать отказалась наотрез. И упорно продолжает ходить в школу. Каждый день мы подъезжаем к воротам, я остаюсь в машине, а мама входит внутрь. У ограды школы все еще толпятся репортеры, надеясь хоть что-то узнать от Изабелл. Это мне кажется, что прошло уже очень-очень много времени, а для них события еще свежие. На территорию школы их, конечно, не пускают, но те несколько метров, какие нужно пройти от ворот до машины, маме приходится их буквально расталкивать. Изабелл всегда выходит из школы ровным шагом, бледная, но спокойная, смотрит прямо, высоко держа голову. Идет сквозь толпу репортеров и не пытается ни спрятаться за мою маму, ни прижаться к ней. Я каждый раз ей немного завидую. Я бы, наверно, так не смог. И каждый раз думаю, как она походит на Уайатта. Внешне как будто не очень, но есть в ней такой же стержень. И глаза у нее точно такие же. Каждый день Изабелл садится рядом со мной на заднее сиденье, мы киваем друг другу, а потом всю дорогу молчим. Вернее, я не просто молчу, а обдумываю, сколько всего мне надо сказать ей. На самом деле мы проводим вместе больше времени, чем просто по пути домой, иногда мы с разрешения родителей идем гулять или куда-нибудь в кафе, на час-другой, но и там мы все время молчим. Иногда я захожу домой к Олеффам, и мы сидим в комнате Изабелл, и, вроде бы, вместе делаем уроки. То есть, она делает, а я украдкой наблюдаю за ней из-за книги и думаю все о том же. О том, что я должен, наконец, ей все рассказать. Вчера я почти решился. Почти совсем. Набрался, наконец, смелости. И даже подобрал слова, какими я буду ей все объяснять. Нет, нет, я не собирался оправдываться или как-то себя выгораживать. Просто хотел рассказать все как можно точнее. Наверно, я слишком пристально на нее смотрел, потому что Изабелл тоже посмотрела на меня и улыбнулась. Вернее, улыбнулись только ее губы, глаза остались прежними. Мне сразу поплохело от такой улыбки. - Не обижайся, что я все время молчу - сказала она, как будто извиняясь. – Я очень благодарна за все, что ты для меня делаешь. За твою поддержку. Я молча кивнул, у меня ком встал в горле. Изабелл вздохнула. - Моему брату очень повезло с друзьями, - добавила она. И все. После этого я уже не смог себя заставить ни о чем рассказать. Какой же я все-таки трус. Если бы она только знала. Если бы она ВСЕ знала. Она бы, наверное, никогда не согласилась сесть со мной в одну машину. Мне удалось убедить себя в том, что я не струсил, просто решил отложить этот разговор до более удобного момента. Как будто может быть сейчас более удобный момент! Но я внушил себе, что нужно как следует продумать все слова, вспомнить все по порядку, разложить по полочкам... Чтобы рассказ вышел четким и понятным, чтобы я смог досказать до конца. Только для того нужно самому понять и разобраться, с чего все началось. Наверное, если с самого начала, то начать нужно с того, как в Лос-Анджелес приехала Ави Лэйк…